Литературный журнал "Вырицкий ларец" 

Издание Симо-Барановского, выпуск 1/2015

Слово редактора.

 

 

     О, благодарный читатель «Вырицы при царе», непоскупившийся на то роскошное издание. Тебе наш новый подарок! — Альманах мемуаров и документов, которые мы бережно кладем в литературно-переплетенный ларец. Сдерживаясь в нравоучительном рвении, мы все же заметим: и сто лет назад, когда колебались рессоры экипажей и сейчас, когда  по ночам у сгоревшей конторы Витгенштейна переходить шоссе небезопасно, серьезное чтение являлось притязанием духа в истоме по утраченным мирам.  Al mana – время, мера (с арабск.).

   При всей многоукладности местных религиозных общин сквозь лапчатые листья и хвою в закоулках местной усадебной флоры просматривается и «беседка Аполлона». Не только родившийся в Вырице Ефремов, но и почти все классические вырицкие поэты: Люблинский, Бродский, Кушнер, неизменно обращаются к  рапсодам эллинистической древности или к анакреонтике  русского александровского ампира.

 

   Многое из того, что представлено в «Ларце», легче пересказать своими словами, сократить в толщине; создать дополнительные тома Вырицы: в ее столетней поэзии,  в живописных этюдах. Может мы и осуществим этот замысел, но несколько позже. В том то и смысл ежегодника еще раз раскрыть жизнь людей, хоть единожды связанных с историей дачной акватории Петербурга — Вырицы. Куда только не заносило русского человека в минувшем веке! Каких духовных высот или низости падения не превзошел он, а следовательно задача историков, неспособных влиять на политику оставить после себя летопись событий, что мы и исполняем.

 

   Желательно в редакторском слове отметить некоторые публикации, намеренно дополняющие исторический фон «Ларца». Старинные ежегодники всегда обладали какой-то ироничной прозой и даже дребеденью в стиле рококо, что должно отличать живой диалог с читателем от университетских сборников. Так, мы предлагаем прочитать детям поэму «Ефремов» — Антонова или «Золотую табакерку» Слезкина.  Пробежать глазами рецензии на книги выричан, которые плодятся, подтверждая поговорку, что «место красит человека». Видя, как вчерашняя повседневность уходит, а живущий напротив художник забыл ее обрисовать, понимаешь, что уже и шестидесятые годы прошлого века вызывают свой интерес. Каким же чудом для любителей курьезов будет через пятьдесят лет Васильевский дворец? Поэтому в рубрике альбом, мы с удовольствием публикуем подборку архива Сергея Русинова 1969 г. и просим не стесняться слать нам самый разный жанр. Так, в прошлом веке редакция, получила киносценарий «Куры Параскевы», сочиненный церковной интеллигенцией Княжеской Долины. Сия короткометражка, посвящена мятежной душе прихожанки. Еще не утратившая вкус к жизни она в горечи постигает, что не живущих на виллах трудно подвести к причастию. Не имея авторского разрешения на «Параскеву», — мы всеж решили не обойтись в альманахе без сериала, пусть будет «Вырицкая Сага» (2006 г.),  которую каждый в праве на неофициальном сайте дописать по своему вкусу. 

 

Андрей Барановский

 

 

 

Особенности

национальной 

круглогодичной дачи

 

 

Чем за квартиру чужую

Денежки вечно платить,

Зимнюю дачу большую

Можно в рассрочку купить.

 

 

 

      Как писали современники, “нигде в Европе не замечалось такого массового бегства из переполненных городов, как в России”. Вопрос, где провести летние месяцы, в России начала ХХ века решали просто: на даче.  Длительность отпусков того времени (три не­дели или два месяца через год) не позволяла чиновникам, офицерам, купцам, врачам, заводским служащим и разбогатевшим конторщикам посылать свои семьи в южные гу­бернии. Занятой сверх меры в столице глава образцового семейства хотел навещать близких, отдыхающих на близлежащей даче. С развити­ем пригородных сообщений Москвы, Киева и тем более самой деловой столицы империи это стало осу­ществимо. Росло количество дач­ных приобретений отодвигая знаменитые дачные пригороды Санкт-Петербурга все дальше на сестрорецком, петергофском,  лужском и пр. направлени­ях.

      Так, поезд с Царскосельского петербургского вокзала шел до крупнейшего дачного массива под Петербургом – Вырицы – в течение 1 часа 20 минут, значит, к вечеру после службы чиновник мог высиживать у пышущего паром само­вара на веранде, летним утром, перед отъездом на работу  просыпаться под пение птиц и шелест лист­вы. Дешевизна загородного прожива­ния позволяла сэкономить целую треть бюджета, и это становилось стимулом аренды дачи для многодетных семей. О вырицких дачах – наш рассказ.

      Вырица – уникальный дачный поселок примерно в 60 км южнее Петербурга. Статус крупнейшего в Российской империи дачного массива обрел в начале ХХ в., когда вокруг узловой станции, названной в честь известной с ХVIII в. деревни Вырицы возникло сразу несколько дачных районов. Юридически обоснованные, распродаваемые предприимчивыми поволжскими и иностранными концессионерами эти некогда бескрайние охотничьи еловые версты, были теперь озвучены названиями, ласкавшими слух дачников: Княжеская Долина, Поселок Эдвардса, имение Заречье при станции Вырица и др.

 

      Рекламные объявления, призывавшие петербуржцев к аренде вырицких дач, звучали в духе объявлений цирковых антрепренеров: “Уникальный климат для больных астматическими заболеваниями. Бога­тейшее сосредоточие хвойных пород и чистейшая с медицинскими примесями вода Оредежа поддержат Ваше здо­ровье, если Вы приобретете участки на станции Вырица за Павловском по Царскосельской железной дороге. По всему протяжению продаваемых дач­ных участков выстроена железнодо­рожная ветка с четырьмя платформами и конечным вокзалом, легко соединяющая с Петербургом. Против вокзала с весны будет разбит парк, вы­строен театр и концертный зал. На протяжении 6 верст выстроен трамвай. В насто­ящее время приступлено к про­водке собственной телефонной сети, что даст возможность каждому владельцу за дешевую плату иметь телефон для переговоров с Петербургом и окрестностями”.

      Что из себя представляла “вырицкая” точнее сказать петербургская дача? Планировка дачного двора отличалась от усадебных традиций, замыкаясь в прямоугольной схеме купленного участка. Первый двор окружали находившиеся в ведении хозяйки кладовые для кор­неплодов, ледник, курятник. В глубине разбивался сад с беседкой и огород.

      Беседки того времени делились на двухэтажные и просто полузакрытые со стороны ветра с крышей из черепи­цы, кровельного толя или камышового тростника. В таком случае они могли служить за­щитой или надежным приютом от не­погоды. Летом в ней деловой чело­век принимал сотрудников, предложив им с дороги завтрак на ломберном столике. Беседки устраивались обыкновенно на возвышенности, так, чтобы из них открывался вид на весь сад. Основу полузакрытой беседки составляли де­вять столбов, задняя стенка часто на­глухо закрывалась досками.

      По углам дачного участка распола­гались конюшня, скотный двор, сараи для сбруи, инструментов, дегтя, дров, навозохранилище, баня с прачечной. Живущих в доме мужчин и женщин из прислуги старались разместить как можно дальше друг от друга, или пос­троить для них отдельные домики. От европейской традиции русский сель­ский ансамбль отличался кучей живо­писно разбросанных навесов для сена, дровников, экипажей и стоящей на отшибе баней. Один сарай загораживал от соседей, другой — дополнял приятный вид из окна.

 

      Прикрытый тщательно оберега­емыми во время строительства хвой­ными деревьями дом титулярного со­ветника, полковника или купца 2-й гильдии имел два входа. На 1-м этаже располагалась комната для прислуги, детская, столовая и буфетная, где хра­нилось столовое серебро. Самой сол­нечной была комната для игр. Особый вход со двора вел в комнату для хра­нения мяса, вина и домашний погреб с копченостями.

      На 2-м эта­же дачи помещались спальни и кабинет, где протекала творческая жизнь хозяина. Все убранство кабинета должно было говорить о профессиональной деятель­ности его владельца. В Вырице импо­зантные кабинеты имели инженер Эйланд, дворяне Карнеевы, владелец угольных шахт Летуновский. Стильно выглядели дачные салоны, к примеру, писателя Василия Розанова. Принимая посетителей, Розанов по-костромски пил чай, накрошив сахар вприкуску. Кабинет же его был точно министерский — большой, с высоким шкафом и диванами вдоль стен. Меж­ду окнами висели портреты; посереди­не стоял круглый стол, на котором ва­лялись последние журналы и книжные новинки. В заветном шкафу хранились древние монеты: римские, греческие, восточные.

     Находящиеся подле кабинета спальни обустраивались на юг. На 3-м этаже мог находиться котел цен­трального отопления и сушильня для белья. В гигиеническом отношении петербуржцев очень волновало пра­вильное снабжение водой. Некоторые вырицкие дачи имели водопровод с насосом английской системы “Вик­тория”, фаянсовый клозет и ванну красной меди. Для паралитиков и по­жилых родителей застройщик нередко приобретал ванну-кресло с печью на колесах.

     Новацию сельской жизни, как в хозяйственном, так и в гигиеническом плане, представляло тогда внедрение водо­провода. Многие предпочитали истра­тить несколько сот рублей, но иметь на своей даче ванну, незаменимый туалет городского типа. По прейскуранту, подача воды в воздухонагревательную полированную печь с чугунной стой­кой, карнизами, полным никелирован­ным прибором и душем емкостью 12 ведер стоили 135 рублей; сама ванная длиной в 2 аршина и 2 вершка — 70 рублей. Железное колено для отвода дыма, всяческие краны и патрубки с установкой обходились в 15 рублей. Клозет со­стоял из фаянсового горшка с двойным сифоном, полированным сиденьем с крышкой, полированного бака на ни­келированных кронштейнах, фаянсо­вой ручки с цепью и сливной трубой. Все удобства работали при помощи насосов. Удовольствие, уравнивающее в правах село и город, обходилось в 300 рублей и составляло годовой за­работок мастерового на фабрике или приходской учительницы, но кто при­вык к городским условиям, мог раско­шелиться и на эту сумму.

 

   

 

 

     Голландские печи, камины дела­лись местными подрядчиками по каталогам. Из­разцы, профили, кабошоны и топки заимствовались из технических журна­лов. Не следует забывать, что многие дамы и чиновники любительски писали маслом, отменно чертили по акварель­ной бумаге и могли вносить в проект дачи хозяйское решение.

     Пока дачный стиль еще не сфор­мировался,     расхожей     обстановкой оставался упрощенный городской ин­терьер 40—50-х годов с добавлени­ем новых предметов: кресел-качалок, свисающих ламп,  фарфоровых керо­синок. В конце XIX века стало ясно, что в гостиной совершенно не место письменному столу и книжным шка­фам, ибо они составляли принадлеж­ность кабинета. В столовой появились “охотничьи буфеты” и плетеные крес­ла, гарнитуры, выполненные в древне­русской манере, резные “талашкинские” аптечки и полочки.  Несколько картин и фотографий в дорогих рамах заполняли высокие лестничные проле­ты; оставленный без нужды закуток при выходе на 2-й или 3-й этаж легко преобразовывался в молельню.

     За десять летних сезонов на дачу свозилось все что угодно. Дети отвое­вывали у родителей верхний этаж: сы­новья — кабинет, дочери — будуар, и  начинались существенные переделки. Столичные   архитекторы,   рабо­тавшие по дорогим сельским заказам, стремились разнообразить ком­натный интерьер не одними тесанными стенами или штофными обоями, но, допустим, орнаментом бордюра или декорацией из различных плоскостей. Модным считалось вся­кое комбинированное с лепкой дерево, витражи. Стены женских и девичьих комнат чаще всего оформлялись белы­ми панелями со вставками сиреневого цвета, и эта нежность тонов отделки говорила о хорошем художественном вкусе. В дорогих дачных особняках потолок был разбит на отштукатурен­ные “внутри” деревянные кессоны. В XX веке в убранстве стали избегать собирающих пыль портьер, разве что свешивали до половины окна легкий ламбрекен.

     Путь дачника в Вырицу начинался с железной дороги. С 1904 года в обращение между Петербургом и Вырицей были запуще­ны две пары поездов и одна добавочная — на выходные дни. Би­лет в Петербург и обратно для вагонов 2-го класса стоил 2 рубля 20 копеек, приближаясь к доходу крестьянской семьи за день. Вагоны же 3-го класса были настоль­ко грязными, что мещанам приходи­лось тратиться на лишнюю роскошь. Еще в 1901 году Правление Московской Виндаво-Рыбинской железной дороги собиралось перевести три царскосельские линии на электрическую тягу, но, как выяснилось, это опережало возможности других видов русской промышленности. Оставалось уделять внимание комфорту.

     Освещение вагонов осуществля­лось методом сжатого газа. Тамбу­ры были оснащены писсуарами с авто­матической периодической вымывкой и ватерклозетами систем “английс­кая”, “русская новость”, “нормаль­ная”. Для улучшения санитарного со­стояния новых станций уничтожались помойки, выгребные ямы, устанавли­вались водостоки с фильтрами лон­донской санитарной комиссии. Новая система “Надина” включала в себя подбрасывание торфа к нечистотам, дезинфекцию отбросов и обращение их в землеудобрительный тук.

 

     В 1907 году ожесточилось отно­шение к “зайцам”, то бишь к живому грузу. Прежде безбилетник мог с гре­хом пополам добраться до Питера, те­перь кондукторы стали набрасываться даже на тех почтенных людей, которые не успевали взять билет во время двух­минутной пересадки с Охотничьего павильона в Павловске; некоторые пассажиры также попадались на фаль­шивых билетах.

     Многие начинали вы­езжать на окрестные, в том числе — вырицкие дачи еще ранней весной. В большие дорожные чемоданы скла­дывались стопки перевязанного белья, разноцветные шелковые чулки, альбомы, аккуратно приготовленные костюмы и платья. На подводах с при­слугой отправлялась мебель; чуть позже, уложив в дорожный несессер флаконы с духами, шкатулочки и кипарисовые четки, еха­ла на разведку 1-м классом хозяйка. По солнечному холодку, в тужурках и муфтах, гуттаперчевых калошах некоторые пары уже прогуливались за сморчками и ландышами. Прибывшие заранее нарядные круглолицые няньки покупали рыбу для господского стола, судачили с шарманщиками. В мае столица пустела с каждым днем, и с вереницей возов, как сельди в банке, с чемоданами обывательского скарба в вагонах, к дачным уголкам спешили измученные противоречиями петербургской жизни люди.

     Как можно скорее открыв окна настежь, протопив и проветрив дом от угара, расчехлив кровати, выпив всю оставшуюся и не украденную за зиму наливку, одуревшие семьи статских, эскадронных, портовых и университетских служащих спешили на променаж на берег реки.

     Полюбовавшись на реку Оредеж и еловые просеки, они начинали обмениваться рукопожатиями, ездить верхом, копаться в клумбах, сажать табак, Иван-да-Марью. Пока мужики перетаскивали фортепьяно, воткнувшие в голову целый арсенал шпилек и гребешков, утвердившиеся в своем праве “барыни” отдавали властные распоряжения.

     К 1911 году по пригородным направлениям столицы определились нормы доходности дачных помещений, в Вырице — примерно 2 рубля 11 копеек за кубическую сажень 2-го этажа и 1 рубль 95 копеек с 1-го. Это вычислялось следующим образом: производился обмер дачи — длина, ширина и высота. Например, 4 сажени — длина, 4,5 аршина – высота, 3 сажени — ширина. По ним выводили кубическое содержание помещений и спрашивали хозяина, почем он сдает дачу. Допустим, за 48 рублей. Мысленно поделив их на 12 саженей, хозяева получали цифру — 4 рубля. Так вышеозначенным способом обе стороны узнавали, сколько валового дохода в среднем приносила одна кубическая сажень. Из той же суммы высчитывалось 51,3 процента на разные расходы и ремонт. Оставшиеся 1 рубль 95 копеек и служили мерой доходности одной кубической сажени.

 

 

Канский Ю.Р.

 

Альбомы моего деда

 

 

     К июню сдавались все комнаты, уголки, светелки. Кто не понтировал в беседке, бродил по дорожкам, плавал на лодке к знаменитым археологическим песчаным “пещерам”. Любители цветов собирали модные gerbe. Как и сейчас, шум от кегельбана, паровозный свист и звучащие из граммофонных труб различные оперные голоса и марши — побуждали манкировать службу. На самом же деле ничего романтичного в том прожигании летней жизни не было, поэтому в качестве скрытой рекламы еще непроданных участков и для заполнения газетных полос царскосельские журналисты принялись на потребу публиковать разные страшные дачные истории с продолжением: “Клад”, “Обгорелую старушку”, “Поселковая Мессалина”

     Эрос уже вскружил голову не одному поколению жуирующих юнцов. На Оредеже по жаре можно было наблюдать ежедневные randesvous горничных с генеральскими денщиками или купания барышень в нарочно прозрачных сорочках. Раз в месяц происходили самоубийства на романтической почве. При виде знакомых холостяков девы от 25 лет очень часто тонули у них на глазах. Когда же дачный рыцарь бросался в воду, вытащенная на берег нимфа со словами: “Раз Вы меня спасли, я теперь Ваша на век!” — падала ему на грудь мокрой косой.

     Исподволь в полосатых купальных костюмах сновали веселые вдовы и охочие до сраму декаденты. Желающие скрыться от нравственных укоров уплывали на “остров любви”, где среди чахлой сирени и двух берез на бархатной мшистой поляне молодежь расставалась с последними предрассудками морали. Но вырицкие мамаши были особенно зорки. Как и в Лисьем Носу, Горской, Токсово, Сиверской и др. фешенебельных дачных латифундиях — процент браков по летнему знакомству здесь был очень велик. Часть приемов “на осетрину”, в том числе и для марьяжных целей, устраивалась отцами семейств, а в остальное время простаивание литургии, театр, мелкотравчатая охота и интеллигентское самобичевание заполняли отпуск делового человека.

 

     Важным элементом досуга были ужины в ресторане для публики побогаче и пьянство в кабаке для публики попроще. Пионером ресторанного дела в Вырице считался знаменитый буфетчик А. П. Кукушкин. Еще в 1905 году он заключил контракт с управляющим Виндаво-Рыбинской дороги, что за свой счет оборудует бу­фет при вокзале. В новом виде кафе было украше­но чем попало: ангелочками, чучелами птиц, аквариумом. Горячие кукушкинские пирожки славились по всей Царскосельской железнодорожной линии. Чиновники всеми правдами и неправдами пытались выжить Кукушкина и посадить на столь доходное ресторанное место своего человека, но добились этого только тогда, когда подняли размер ежегодной взятки с владельца буфета со 100 до 400 рублей. Однако слава первого вырицкого ресторатора оказалась столь велика, что именем его была названа улица одного из дачных районов – Княжеской Долины.

     Впрочем, потерявший буфет Кукушкин не растерялся. 18 июля 1910 г. он открыл в своем старом доме по Сиверскому шоссе гостиницу “Тулон”. Она пред­ставляла собой большой освещенный зал, буфет с бутылками, где с прилавка подавали котлету с горошком. По уг­лам стояли никелированные самовары и приборы сервировки. На 2-м этаже, за перегородками комнат, находились за­чехленные кровати, ширмы и зеркала, изрезанные именами пьяных любовни­ков. На стенах — немного клопов, а по лавкам и сундукам — шкуры зверей. Для развлечения почтенной публики сюда по вечерам приглашался женский хор, и это уже начинало смахивать на кафешантан. День открытия “Туло­на” ознаменовался дракой упившейся в лесу компании, один из участников выбежал на дорогу с разрезанным жи­вотом и тут же скончался.

     Другая гостиница с пышным на­званием “Пальяр” на Крайней улице тоже стала своеобразным загородным клубом. На 1-м этаже обогревались чайком дровники, возницы и запозда­лые пассажиры с поезда. На 2-м зву­чала цыганская гитара, хохотали ра­зодетые камелии и содержанки. Так отряхивались чины от домашней скуки.

     В перечне шинков Вырицы осо­бое место занимал притон, находив­шийся почти напротив самой станции и содержавшийся лицом, известным под кличкой Угольщик. Каждый день его работники мешками таскали в ши­нок водку. На вопросы дачников, куда же идет столько казенной, гарсоны отвечали — для рабочей артели. Все знали, что водкой торгуют вовсю, однако обыски не увенчались успехом. Летом  1910 года уряднику М. М. Головину удалось накрыть притон с поличным. На чердаке между наружной и внут­ренней обшивкой была найдена водка, и шинкаря присудили к двум месяцам отсидки. Попытка отправить его под арест удалась не сразу, и тогда, взяв несколько понятых, урядник явился в собственный дом шинкаря. Выполнять требование открыть дверь Угольщик отказался. При задержании он угрожал револьвером и даже выбил из рук урядника шашку.

 

     Благодаря энергии Головина мел­кие шинки исчезли, но борьба с ними была обречена. Рецепт сухой перегон­ки дерева из книги “Получение дре­весного порошка и спирта” настолько увлек местных бедняков, что пришлось вернуть приличные трактиры, где пили монопольную мерзавочку и сороковуху.  Совсем рядом от Вырицы в Сусанино была открыта гостини­ца с винным погребом и большинство рабочих, получавших по 2-3 рубля на стройке домов в дорогом и красивом одноколейном тупике следующим на протяжении четырех остановок от Вырицы — в Поселке Эдвардса, повадились ездить пропивать их с шиком.

      В таких переживаниях проходило лето. В октябре дачный сезон приближался к концу. И хотя повсюду еще дого­рала листва, шведскими коронами сияло золотце молоденьких кленов, деловой Петербург собирал обозы своих горо­жан. Еще недавно наполненный осами и розами дом покрывался маской холо­да. Тучность в плисовых душегрейках уступала утонченной телесности в сжа­том покое бамбуковых кресел, на про­спектах исчезали черты снующей “богемы”. Там, где имелись слуги, перевозка ценного имущества осуществлялась под при­смотром супруги. Несмотря на кражи, мебель, белье и нехитрый сельский ин­вентарь прятали на чердаках. Закола­чивая ставни, новые выричане на под­водах увозили с собой серебряную по­суду, картины и особо дорогие иконы.

      Наливки, грибы, сало и вяленую рыбу оставляли в погребе или в молочне на случай внезапного возвращения, вы­пивки с товарищами по департаменту. В этом случае всегда можно было найти пару симпатичных соседей и завалиться в “Тулон” или “Пальяр”, подцепить камелию.

      С каждым годом под предлогом подготовки к экзаменам на удобные в сообщении вырицкие дачи все больше сбегали повзрослевшие дети. По мере их совершеннолетия в город­ской квартире возникали конфликты поколений, и молодежь часто отбыва­ла на паровике в поисках “бури”.

 

Осенью здесь все запасались карман­ными фонариками, в ноябре небо за­тягивалось тучами, лили дожди, и лун­ные ночи, воспетые в альбомах, стано­вились особенно редки. Подключив до 60 газовых фонарей, Общество бла­гоустройства боролось с тьмой, вну­шавшей в тусклом отблеске цветных стекол сладострастный “гоголевский” ужас.

     Наступление полной белоснеж­ной зимы в Вырице искушало красо­той. Все обретало художественный вид — кустарник, болото, ночлежка в лесу. Мохнатые ели еще более ста­ли созвучны сказкам, каждая капля превращалась в сосульку, и вся эта тя­жесть искрящихся на солнце алмазовсгибала ветви в дугу. Только теперь в чутком резонирующем отзвуке зиму­ющий человек чувствовал себя сопри­частным к детским переживаниям истрахам.

     Святое дело после прогулки по заснеженному Оредежу, близко разглядывая чужие дачи, вернувшись к себе постоятьперед иконами, с началом темноты подложить дров в камелек, разогретьчай с водкой и перебирать бесконеч­ный ворох художественных журналов.Такие издания, как: “Пробуждение”, “Столица и усадьба”, “Фиорды”,“Сельский хозяин”, “Русский инва­лид”, московский “Сад и огород” и местные газе­ты, умиротворяли страсти в оставшем­ся на зиму в Вырице человеке старшегопоколения.

     Нелюбителям чтения до­статочно было опустить замороженныепельмени в кипящую воду и спокойно сидеть возле печки, вязать из шерстиполосы будущих одеял, прислушиваясь к треску огня. Хотя с дровами в рекла­ме в Вырице всех обошли очень ловко: цены по 5.50 за кубическую сажень и 3.50 заподобную меру горбыля складывались в почтенный куш для продав­цов. За пару зимних сезонов цены поленни­цы дров вырос­ли до 7 рублейза сажень, 13 рублей за аршинку и 35 рублей за кубическуюмеру. С возобновлением жутких холодов питерские выричане их жгли на треху в день; с другой стороны, все благословляли мороз, который, очищая воздух, уно­сил болотистое испарение неосвоенных кварталов Поселка и Княжеской До­лины.

     Самая   лютая   зима   выдалась   в 1907 году, и все болели корью и диф­теритом. С момента запуска узкоколейки на Поселок Эдвардса появи­лись зимние жертвы. На платформах поезда и кон­ки часто гасли фонари. Вагоны останавливались не к месту, и, чтобы не застрять в сквозной железной подножке, приходилось спрыгивать под откос. Ближе к вечеру на занесен­ных снегом платформах — не видать ни зги. Ни носильщиков, ни кучеров, лишь сугробы полустанков, через ко­торые в сторону своих “вилл” карабкались с узлами женщины и дети. Дома, кто побогаче, отогревались глинтвей­ном, давали и школярам, натапливали до духоты русские печи.

     Трескучие морозы и несовершен­ные печные трубы и вьюшки приводи­ли к целому ряду пожаров. Обуглен­ные дачки с каждой неделей пополня­ли грустный список и в очередной раз напоминали о необходимости создания местной пожарной дружины. Бывало так, что язычки пламени целый час коптили эркер, и можно было успеть принять меры. В 1908-м один из со­седских домов по Эдвардсовскому проспекту потушил лично доктор Редюшь с домашними. В фонд пожарной дружины в Петербурге был устроен концерт, и к следующей зиме она мог­ла бы приступить к ликвидации бедс­твий.

     В девятом году, ставшие за укладку (в пол цены) дачной узкоколейки в глубину дачного массива владельцами нескольких десятин по престижной береговой линии реки, члены Правления Московской Виндаво-Рыбинской дороги, чтобы хоть как-нибудь украсить зимнюю жизнь детей, устроило публичную елку. Собрали денег по подписке и напечатали афишу. Явилось 80 лиц в карнавальных масках и огромное ко­личество детей, которым давали по­дарки с елки. Как всегда, торжество было наполнено увертюрами веселых музыкальных пьес в исполнении духо­вого оркестра.

     Рождество заканчивало полови­ну зимы с крошечными днями и без­умно длинными ночами. Жизнь вы­работала довольно много новогодних развлечений. Славянская языческая старина оставила в подарок ряженье и масленицу. Византийское правосла­вие — рождественский канон и елку для пострелят. Хлопушки, конфекты, гостинцы — сколько впечатлений ра­зом проникало в детские души. Как правило, зем­ские школьные елки сопровождались хоровым пением тропаря, декламаци­ей. Учащимися ставились живые кар­тины: “заблудившиеся дети в лесу”, завуалированные зеленой кисеей “вырицкие русалки”.  Девочкам да­рили материю, вязаные платья; маль­чикам — суконные шапки.

     Под влиянием “зимних” членов местного столичного общества в те же дни на даче миллионера Баусова проводился маскарад с конфетти и серпантином. Костюмы и маски шили исключительно в духе всеобщего про­гресса: “дача”, “жатва”, “индеец”, обклеенный марками “почтальон”, “катушка”. Несмотря на влияние жи­телей Невского проспекта, елка пред­ставлялась деревенским очевидцам безделицей. Крестьянина и так окру­жали сплошные ели, и только мелюзге в валенках увешанная примитивными игрушками елочка нужна была, как леденец.

     Вся последующая зимняя жизнь попадала под церковный календарь. В крещенские дни зимние дачники по традиции ходи­ли от часовни Николы Чудотворца на Иордань в “Поселке” заводчика англичанина Эдвардса. Там, в конце Купального проспекта, располагался дом фельдшерицы, куда многие вва­ливались отметить крещение и узнать о соседском житие. Не за горами был и строгий весенний пост. Грачи приле­тали в Вырицу ранее, чем успевали появляться их фигурки, вылепленные из теста в местной булочной Лебедева возле церкви Петра и Павла.

     Вскоре, на оль­хе — появлялись сережки, повсюду раздавалось пение зяблика и овсянки. Под воз­действием горячих лучей в несколько верст промерзлые  вырицкие проспекты превращались в месиво, и все с нетерпением ожидали начало дачного сезона.

 

BaranovskyAV@mail.ru

 

 

 

 

Семейство Аладжаловых в Вырице

 

     Интерес к своим корням, к судьбе ушедших поколений у меня был с детства. Но как-то не решался я расспросить о них у своей единственной бабушки, в одиночку растившей меня в жутких условиях войны и оккупации в Киеве. Отец был в лагерях, мать в осажденном Ленинграде. А потом жизнь, сегодняшнего дня увлекла меня в свой поток, и опомнился я уже после смерти матери, последней из моих родных. Не у кого было расспросить о своих дедушках и бабушках. Не осталось ни воспоминаний, ни людей. Но к поискам подтолкнуло меня письмо художника Семена Ивановича Аладжалова моей маме, не заставшее ее в живых. В этом письме Семен Иванович писал, что нашел фамилию моей мамы в справочнике Союза художников и хотел узнать, не является ли она его родственницей. Он рассказал, что среди Аладжаловых было много художников, даже известных (Мануил Христофорович Аладжалов (1862-1934)). Между нами возникла переписка, переросшая в дружбу. Он писал мне, что у него находится генеалогическое древо Аладжаловых с приложением двух исторических документов – подорожной времен Екатерины II, выданной Аладжалову для поездки по городам Империи… и свидетельства на гербовой бумаге о том, что Александр I пожаловал бриллиантовый перстень Аладжалову, «в доме коего имел ночлег в 1818 году». От него я узнал, что со времен Екатерины II Аладжаловы поселились в Нахичевани на Дону, куда их привел из Крыма полководец Суворов. Сложный это был переход. Без крова, пищи многие замерзли и остались лежать в зимней степи. Но оставшиеся получили землю и право торговать, строить свои церкви под защитой крепости Св. Дмитрия Ростовского.

 

     Вот оттуда мой прадед Иоаким Саркисович Аладжалов, сын нахичеванского купца, тринадцатилетним мальчиком попал в столицу империи и поступил в Коммерческое училище. Я смотрел его экзаменационную работу:  русским, и, тем более, французским языком он владел очень слабо. Но каково было мое удивление, когда я увидел его аттестат. Он окончил училище с серебряной медалью, кандидатом коммерции и личным почетным гражданином. Но учеба далась ему нелегко. Нужда, нездоровый климат отразились на его здоровье. Жил он очень недолго - 44 года. Успешная служебная карьера оборвалась из-за болезней в 34 года. Но он успел жениться на Анне Семеновне Султан-Шах, происходившей из древнего армянского рода и стать отцом двух сыновей Александра и Сергея и дочери Елизаветы. Уйдя в могилу, он оставил их малыми детьми. Но они росли, окруженные заботой и любовью матери, ее младшей сестры, замечательного педагога, одной из зачинательниц женского высшего образования в России, Екатерины Семеновны Султан-Шах. Екатерина Семеновна, не выходила замуж, посвятив всю жизнь воспитанию молодых учителей. Она была помощницей начальницы Женского педагогического института, дружила с попечителем института Великим князем Константином Константиновичем Романовым, который дарил ей все новые издания своих стихов, портреты своих детей и всех членов императорской семьи. Их накопился целый сундук.  Когда арестовали моего отца, родственники безжалостно сожгли содержимое этого сундука.

 

     С детства детей опекал и направлял их дядя полковник артиллерист Павел Семенович Султан-Шах, отец десятерых детей, председатель Армянского благотворительного общества. И, наконец,  братья и сестра были очень дружны.

 

     Старший брат Александр, чувствуя ответственность за своих младших брата и сестру, отказался на время от мечты поступить в университет и, окончив то же Коммерческое училище у Пяти углов, что и его отец, стал работать в банке. Зато его брат Сергей, окончив Первую Петербургскую гимназию, поступил в Императорский Институт путей сообщения, а сестра Елизавета, в будущем жена академика Леона Абгаровича Орбели, прошла три семестра естественно-научного факультета Женевского университета, окончила Высшие женские педагогические курсы,  в  1900-1901 годах работала в зоологической лаборатории  Женевского университета, а затем преподавала географию в Литейной гимназии.

 

      Но я хочу рассказать о моем деде, Сергее Иоакимовиче. Окончив в 1899 году Институт инженеров путей сообщения, он  стал строителем железнодорожных дорог. Вскоре он женился на красавице Марии, дочери знатного польского дворянина Иосифа Роговского.

 

      Жизнь у них была кочевая. Это теперь существуют НИИ и конструкторские бюро с массой сотрудников. В те времена инженер-строитель заключал контракт с железнодорожной компанией, сам проектировал не только дорогу, но и все сооружения, мосты, станции, туннели. Затем нанимал рабочих и руководил строительством. С ним кочевую жизнь вела и семья.

 

      А семья росла. Первенец Александр (Шурик) родился в 1902 году. Через два года в городе Бауске, на границе нынешней Эстонии и Латвии, родилась моя мама Елена Сергеевна. Потом родился сын Георгий и дочка Соня. Дети росли на воле, обожали бегать по земле босиком.  

 

      Мировая война застала Аладжаловых в Званке Новгородской губернии. В то лето к ним приехала семья брата Александра, и они вместе совершили четырехдневное путешествие на челнах по Волхову. Одна из лодок носила имя «Ассаргадон».

 

     Но в Петербург они приезжали регулярно.

 

     У них были абонементы в Мариинку, в концертные залы. Они были подписаны на журналы  «Мир искусства», «Аполлон», «Старые годы».

 

     Жили они совместно с семьей брата в обширной квартире на Гатчинской улице. Там всегда было весело. Собирались молодые люди, приходили молодые Султан-Шахи, устраивались игры, танцы. И заводилой был мой дед. Был он  удивительно светлый,  жизнерадостный, обращенный к людям, человек, любящий муж, отец и брат.

 

 

     Главной страстью его было рисование. С детства он не расставался с карандашом и кистью. У меня сохранилось письмо Сергея Иоакимовича   сестре с описанием армянского бала в ресторане «Медведь» на Большой Конюшенной с рисунками нарядов, в которых были на балу его родственницы. Талант художника и вкус у него были замечательные.

 

     После смерти моей матери в 1984 году, разбирая книги у нее на стеллаже, я наткнулся на альбомчики с его рисунками с 1894 по 1914 год. Выполненные, акварелью, карандашами, сангиной, они начинаются с зарисовок мест институтской практики. Потом появляются прелестные портреты жены, детей, друзей, автопортеты, Пейзажи, жанровые сценки, интерьеры. Чувствуется увлечение модерном.

 

      Но особым жанром были рисунки для детей. Кентавры, морские сражения, сказочные дальние страны. Он рассказывал детям сказки, истории и иллюстрировал их в альбомчике. Он поощрял детей и самих рисовать в его альбоме. Так в альбоме есть портрет Сергея Иоакимовича рукой его дочки десятилетней Леночки. Уже похож.

 

     В начале прошлого века Сергей Иоакимович купил участок в Вырице III  в лесу на берегу Оредежа и построил на нем дачу, названную сразу «Теремком», ибо и впрямь была она похожа на терем. Летом в теремке собирались семьи братьев. У Александра уже было четверо детей. Вот на рисунке в альбомчике, они спускаются по крутому берегу к причаленной лодке; вот дети, захваченные дождем, укрылись от дождя под навесом сарая. Обожали дети играть в индейцев. У всех были индейские прозвища, а старшая дочка Александра Иоакимовича Нина была главным вождем краснокожих.

 

     А потом началась война. Братьев призвали в армию. Сергей служил сначала в Финляндии, а потом под Ригой. Семья осталась в Званке и бедствовала.  Сохранились письма Марии Иосифовны племяннице в Одессу с просьбой прислать посылками ржаной муки и крупы.

 

     Сергей Иоакимович с фронта переписывался с племянницей Ниной Аладжаловой. В сохранившемся письме он полемизирует со своим горячо любимым братом. Он не верит большевикам и их обещаниям и предвидит тяжелые времена для России. «Большевики, - пишет он,  - все более «разъясняются». Реалистами их, правда, можно назвать за то, что они умело оперлись на стихийные силы: ненависть худо одетых к хорошо одетым и боязнь за собственную шкуру. Но на этих силах что-нибудь построить невозможно…»

 

     Сохранился ли терем, трудно судить, тем более, что летом 1917 года Сергей Иоакимович пишет своей племяннице с фронта, что до него дошли сведения, что какой-то вырицкий богатей захотел, чтобы Аладжаловы продали ему свой  теремок и угрожал хозяевам в случае отказа разнести его по кусочкам. «Но, - продолжает Сергей Иоакимович, -  на даче поселились анархисты. Это и к лучшему, - добавляет он, - теперь буржуй к даче и подойти не сможет».

 

     Потом была революция, голод, Сергею Иоакимовичу было не до дачи. Покончила жизнь самоубийством, не вынеся испытаний, любимая жена. Забота о детях целиком легла на его плечи. Не было работы. Когда удалось устроиться в мастерские Витебского вокзала, приходилось ходить пешком через весь город домой на Петроградскую сторону. Даже тогда в награду детям за чтение, он давал сухофрукты. А сам голодал. Умер он от голодной экземы в 1921 году, а дети разбрелись. Младшую семилетнюю дочь взяла к себе семья Орбели, мальчики Александр и Георгий долгое время были беспризорниками.       

 

     Дочь Сергея Иоакимовича Елена, моя мама, унаследовала талант отца. Она поступила в Академию художеств, училась в мастерской Петрова-Водкина, жила в коммуне. Окончив академию, работала художником на кинофабрике, пережила блокаду. В конце войны она устроилась художником в реставрационные мастерские, и начался ее роман с монументальной живописью. Эта работа по настоящему увлекла ее. Она изучала технику монументальной живописи, много читала, работала. Вместе с бригадой реставраторов она восстановила росписи  в Михайловском театре, в Юсуповском, Шуваловском  и Шереметевском дворцах на Фонтанке, в Катальных горках в Ораниенбауме и во многих других дворцах и особняках в Петербурге и пригородах.  Но потом она решила бороться с дельцами из руководства (Перцев) и обратилась за справедливостью в партийные органы (в  пятидесятом - пятьдесят втором годах). Конечно, она проиграла битву, которая длилась многие месяцы, и вынуждена была уйти с этой интересной и плодотворной для нее работы. Как и большинству художников-профессионалов, ей пришлось работать в Художественном комбинате,  писать портреты вождей и тем самым зарабатывать на хлеб. Только уйдя на пенсию, она смогла по настоящему заняться живописью. Писала много: великолепные портреты, пейзажи, натюрморты. И во многом ей помогло в этом Затуленье.

 

     Затуленье – это деревня в Лужском районе Ленинградской области, живописно расположенная на берегу Затуленского озера и реки Оредеж. После тяжелой болезни Елена Сергеевна неожиданно получила предложение купить полуразвалившуюся хибару  на месте бывшего теннисного корта местных помещиков, расположенного на отшибе, на склоне горы у самого озера. Мы воспользовались этим предложением и впоследствии построили там деревянную дачу.

 

     Для мамы Затуленье было спасеньем, отдушиной. Она приезжала туда в начале весны (а пару лет вообще жила и зимой) и уезжала поздней осенью, когда лед сковывал озеро, а тропинка наверх становилась непроходимой и скользкой. Зато писала мама в Затуленье много и больше всего  дома.

 

     В 1975 году Союз Художников устроил ее персональную выставку в залах Союза. Умерла мама в Затуленье 10 мая 1984 года, меньше месяца не дожив до восьмидесятилетия. Похоронили ее на Затуленском кладбище. Люди любили ее и хоронили всей деревней.

 

     К сожалению, ни дети, ни внуки не унаследовали живописный дар предков.

 

     А теремок в Вырице, если он сохранился, пусть радует его хозяев.

 

 

 

Дореволюционный стих. 1913 год

Стихи Павла Исаевича Люблинского

Письмо 1915 года

 

Кто в Думу во мраке бежит, одинок?

То лидер кадетов, в руках его блок.

C испугу дитя к Милюкову приник,

 Обняв его, держит и греет старик.

- Мой блок, что ко мне ты так робко прильнул?

– Родимый, сам Штюрмер в глаза мне сверкнул.

- Придворный мундир на нём вижу, отец.

 -0, нет, то Распутин идёт во дворец.

- Дитя, оглянись и со  мною пойдем,

Сокровищ не счесть в кабинете моём;

Портфель министерский для друга готов

И кресло уступит любому Хвостов.

- Родимый, сам Штюрмер со мной говорит,

Роскошные кресла, портфели сулит...

-0, нет мой младенец, ты бредом томим,

- То шепчется c кем-то мой друг Питирим...

-0, блок ты мне дашь и престиж и бюджет;

Вильгельму направим покорный привет...

A после конгресса я левых paспнy

И с Думой покончим, окончив войну.

- Родимый, Фон-Штюрмер зовёт на конгресс...

Отчизну положит под мраморный пресс...

- О, нет, мы щетиной стоим на Двине

И бравый Мардарий поёт в войне.

- Дитя, ты родился c покорным умом,

Неволей иль волей, a будешь рабом...

- Родимый, Фон-Штюрмер крадётся, как тать...

Уж вот он. Мне душно. Мне тяжко дышать...

Взволнованный вождь по Шпалерной летит,

А блоку всё хуже. Он бредит, кричит...

Кадет погоняет. Кадет доскакал.

B руках его мёртвый младенец лежал.

 

 

1915 г.

 

О Юрие Слезкине

 

     «Слезкин опоздал родиться на полтораста лет, попав в аляповатый век и проч», - писал о нем  Михаил Булгаков.  История этих двух темпераментов не затрагивает Вырицу, хотя и туда к нему приезжал Михаил Афанасьевич, но уже не как ученик, а сам, как молодая знаменитость.

     Юрий Слезкин – сын и внук царских генералов, писатель калибра Бунина или Куприна. Его трехтомник 1915 года тому подтверждение.  Писал Юрий Львович в основном на декадентские или усадебные темы, в духе Тургенева, но заметно изящней, - лучшее равновесие эпитетов природы в гармонии с красотой, а не литературными пассажами.

     Еще, Слезкин не чуждался разной мистики, это у него милый дружок Булгаков потом перехватит пальму чертовщины.

    В 1928-1929 гг. и Булгакова и Слезкина перестают печатать. В эти же года заканчиваются сезоны пребывания Юрия Слезкина в Вырице в качестве летнего квартиранта на берегу лейтенанта Шмидта в бывшей барской даче. Когда он в ней оказался, - трудно сообразить. По воспоминаниям его покойного сына Льва Юрьевича только в двадцатые годы. Дореволюционные Слезкины, - принципиально дачники Павловска.  Участие в революционно-демократических кружках и цензурные запреты на целые страницы эмансипированной литературы, - вероятно,  спасли его от советских арестов, но заставили покружить по стране, включая и Украину, и Кавказ. В этом плане, Юрий Львович – везунчик. До 1927 года ему разрешали то, что запрещали уже Лидии Чарской, - через два раза на третий рассказ, плакать о потери аристократизма на Руси.

    Булкаков таким его портретно срисовал для Маркиза из пьесы «Бег», потом в образе Ликопластова в «Театральном романе».  Пожалуй самый манерный Слезкин получился в контексте «Азазелло», где Булгаков просто передернул его Пармские Розы: ……. Я гулял по Кузнецкому, когда ко мне подошла женщина, очень приличная, даже если хотите, изысканно одетая, и, извиняясь за беспокойство спросила, который час. Я любезно приподнял котелок, мельком глянув в лицо незнакомки, скрытое грустью и черной вуалеточкой (помню еще на вуалеточке вышитые бабочки) и, достав из бокового кармана свой золотой брегет посмотрел на стрелку.

    Слезкин прожил до 1947 года, повторив свою родную тематику Первой Мировой войны в литературно-художественном журнале «Красноармеец» за 1945 год.

    Здесь получилась какая-то фантастика: сталинскую цензуру  прошли авангардные стихи И. Эренбурга, рассказ Юрий Слезкина о «Германской войне» - Белый платок, и в том-же номере публикация И. Ефремова – «Тени минувшего».  В год смерти, наконец вышел патриотический роман Слезкина – «Брусилов», которого писатель из генеральской семьи знал лично. Вероятно, молчаливое заступничество по Слезкину, как и у Булгакова было лично дано «Хозяином», после его писем в ЦК.

    Сохранились неопубликованные воспоминания Юрия Слезкина в рукописном отделе «Ленинки» и некий хаос в определении статуса этого загадочного писателя интересного нам, прежде всего, что его последняя красивая книга «Бабье лето» была составлена из старых дворянских, дачных произведений, как откровенный пережиток глупого прошлого.

    «Осенние дни, когда особенно ярок прощальный солнечный свет, а по сжатому полю и меж червонных осин протягивают серебряную нить прожорливые и трусливые пауки, бегущие от близящегося ненастья,— дни ненадежные и обольстительно лживые, искушающие легковерных возвратом летнего зноя,— русский человек назвал, по обычаю своему — усмешливо и лукаво — Б а б ь и м  л е т о м. 1927 г. Вырица. Юрий Слезкин».

Юрий Слезкин

 

ЗОЛОТАЯ ТАБАКЕРКА

(из сборника рассказов "Бабье лето")

 

 

 

 

 

     Разбираясь недавно в редкостных вещах своих, коих я большой любитель, - в разных старинных безделках, доставшихся мне по наследству и благоприобретенных – я наконец дошел до самой дорогой для меня вещи из всей моей коллекции – дедушкиной золотой табакерки.

         Когда-то, давно уже, лет около сорока тому назад, табакерка была единственной ценной у меня вещью, да и то, не помышляя в те юные годы стать когда-нибудь любителем раритетов, я ценил ее главным образом потому, что была она из чистого червонного золота.

       Досталась она мне от батюшки в день именин моих с кратким присловием, из которого я понял, что вещь эта – семейная реликвия, что была она жалована великою государынею Екатериной II одному из моих прадедов и будто-бы тогда была осыпана брильянтами, но что в последствии старший брат деда моего – большой мот и ветреник – брильянты эти продал, и будучи бездетным передал ее такою, какая она сейчас,- деду моему. Кроме того, вскользь батюшка мой заметил, что долго связывали с этой табакеркой какую-то тайну касающуюся кончины деда, а может и жизни его, но что это была за тайна, батюшка мой уже не помнит, да и никогда не знал толком, потому что был еще дитятей, когда отец его умер и, кроме того, воспитывался и жил от рождения своего не в отчем доме, а в имении бабушки с материнской стороны.

        Сообщение это, хотя и краткое, но все же любопытное, о ту пору я пропустил мимо ушей, слишком занятый своей молодостью и розовыми надеждами на будущее, и в тайне только пожалел о излишней ветрености двоюродного моего деда, так обесценившего доставшуюся мне теперь вещь. И не раз еще жалел я об утраченных брильянтах в дни моей веселой, но бестолковой молодости, когда так мало внимания уделяешь памяти о прошлом и так эгоистично ценишь только то, что приносит тебе непосредственную радость.

       Уже много после того, как дедушкина досталась мне, почувствовал я связующие меня нити с прошлым, сердцем понял, как дорого все то, что освящено памятью предков, как жива и одухотворена всякая вещь – свидетельница прошедших дней.

       Теперь знаю я, что смысл жизни человеческой можно следить за оставленными за собою вехами и оправдывая в них свое прошлое – строить будущее;- что каждая вещь, самая малая – это мысль, это след шага ушедшего человека, его вера, его любовь, его мука и радость – и огненный знак, указующий путь идущему вперед потомку.

      Но мысли эти, как я уже говорил, только недавно укрепились во мне, а в те дни, о которых я хочу повести свой рассказ, они и в снах моих не посещали меня, и дедушкину табакерку я ценил только на вес золота.

       Я думаю, и сейчас случается молодым людям не редко сидеть без денег, хотя б они и имели любящих родителей, высылающих им ежемесячно вполне изрядную сумму.

     Молодость не приучена рассчитывать на перед свои доходы и готова оставить все что имеет в один час за карточным столом или ради прекрасных глазок милой. Конечно, говорю я о настоящей молодости, о той молодости, где душа и тело одинаково юны, а не о той где в восемнадцать лет думают о карьере, о флигель- адьютанских эксельбантах или магистерской степени или, что еще хуже о выгодной женитьбе.

        С умилением, иногда лишь со старческим снисходительным упреком, вспоминаю я свою беззаботную молодость.

      Много раз ошибался я, много наделал глупостей за свою жизнь, но неподдельная веселость, доверчивость к людям, способность увлекаться  всей душою хотя бы пустяками, хотя б едва знакомой красоткой – все это в воспоминаниях рисует мне мою молодость – одним ясным, солнечным днем, какие бывают ранней весною, когда под живоносными лучами тает, как сахар в горячей воде белый снег и тонкие веточки верб, одетые пухом, зыбятся на голубой дали радостного неба.

        Да, где ты далекая, милая юность? Где твои первыя освежающия грозы, первые проблески любви, первыя чистыя слезы?... Быстро пронеслась моя молодость, но память о ней вечно будет жить в моем сердце всегда с улыбкой радости обращусь я к ней своим ослабевшим взором в тяжелую годину старости.

        И вместе с моей юностью всегда рисуется мне Петербург, мой ветреный Петербург, с твоими затеями, причудами и скукой! Куда как многолюден ты и пуст, коварен и мил, прост, умен и любезен.

Как часто, смотря на твои затеи, я невольно улыбаюсь.

Даже сейчас, глядя в окна моей квартиры на густую толпу народа вдоль набережной, я от души посмеялся над серьезным выражением лиц идущих и едущих, куда бы вы думали? – на гуляние! Важная цель, обширное предприятие.         Презабавно!

        А, помню, когда-то и я, натянув палевыя перчатки и взяв трость, выезжал на эту светскую прогулку.

Кипит на Каменном народ, кричат форейторы, съедаются апельсины, сгорают сигары и загорают из под косметики алебастровые лбы кокеток от весенних лучей и ветра. Чинно, в три ряда, тянутся блестящие экипажи , между тысячью белых и  черных султанов, блестящих киверов, пестреют яркие банты на шляпках: - и все это делается без всякой причины, кроме непреодолимого желания быть там, где все и делать то, что делают друге.

Но что я? – по стариковской привычке повел рассказ свой в сторону от намеченной цели. Увы, невольно коснувшись молодости своей, не мог не отдаться сладким воспоминаниям!

        Но постараюсь загладить вину свою, возвращаясь к прерванному повествованию о дедовской табакерке.

В тот 1852-ой год, с которого я поведу рассказ мой, - я только что окончил курс наук и собирался поступить на службу, для чего батюшка мой, живущий безвыездно в деревне, прислать мне письмо для подачи боевому товарищу его, занимавшему тогда высокий пост в одном из министерств, дабы он оказал мне всяческую протекцию.

По юношеской беспечности своей я долго никак ни мог собраться на поклон к будущему благодетелю и больше увлекался театрами и балами, чем мечтами о блестящей карьере.

     Впоследствии я не жалел о такой беспечности, но тогда, помнится, каждый вечер бранивал себя и обещал на   другой же день заняться делом.

       День такой, наконец, настал и я пошел с письмом батюшки у сердца устраивать свою судьбу.

Батюшкин приятель оказался благодушным генералом, полным, но подвижным, с седыми, длинными подусниками, с громким смехом, хмурыми бровями и добрыми глазами.

     Прочтя батюшкино письмо, он подставил мне жеския бритыя щеки свои для поцелуя и велел к нему захаживать почаще, а каждое воскресенье неукоснительно к обедать у него, что я с охотою и в точности исполнял несколько недель, а потом и месяцев кряду.

       Старик пришелся мне по душе, и я ему полюбился.

      Каждый раз выходя из дома-особняка его, что стоял на миллионной, я уносил с собою несколько золотых в подарок, но дело мое так и не подвигалось вперед, и я все еще оставался приятным молодым человеком без места.

       Не раз, стороною, вспоминал я о просьбе батюшки моему новому покровителю и всегда слышал в ответ поспешное и крайне озабоченное:           - Да, да – конечно, вот ужотка завтра увижу такого-то похлопочу.

   Но проходило одно  завтра, и  другое, и  третье, а старик ни с кем не говорил, запамятывая, и при новом  напоминании повторялась обычная сцена, а в кармане у меня появлялись новые золотые, но увы, слишком недостаточные для меня.

     Так с моей службой ничего и не вышло до самого того дня, когда была объявлена война Турции 53-го года и я, пылая юношеским задором, зачислился юнкером в Ахтырский гусарский полк, с которым и сделал всю компанию.

В тот год определилась вся моя дальнейшая судьба: я принял боевое крещение, получил Георгия и больше уже не оставлял военной службы – службы моего отца и дедов, которую я думал сначала пренебречь, рассчитывая в своем юношеском задоре, не смотря на традиции семьи своей, пойти по своевольно избранному особому пути. Тогда-то я и почувствовал связи свои с прошлым, тогда-то и понял ясно, что всякое живое существо растет, развивается, приносит плоды на почве ему предназначенной, на почве отцов своих и что здоровое будущее созидается на твердом фундаменте ясного сознания этого родного прошлаго.

   Вот в ту пору, в те дни, когда судьба моя еще не определилась и я пребывал в состоянии приятного молодого человека без определенных занятий, я и вспомнил о своей золотой табакерке.

    Соблазнов было больше, чем достаточно, а денег всегда не хватало. В один прекрасный день, или вернее в одно сумрачное грустное утро, я проснулся без копейки в кармане и с неприятным сознанием, что кредит мой закрыт на долго, что долгов моих, пожалуй, не счесть, а до следующей получки от отца еще далеко.

     Мрачное настроения мое усугубилось, когда нечаянно мой взор упал на раскрытую календарную книжку, и я увидал, что несколько дней лишь остается до Рождества.

     Рождество должно было принести мне новыя радости, но без денег – какия там могут быть радости, и я, чуть-что не плача, стал рыться в ящиках своего стола, думая наудачу найти что-нибудь ценное.

И вот, среди пачек, надушенных и перевязанных ленточками, нежных писем от возлюбленных, среди баночек с помадой для усов, среди трубок, кисетов, карандашей и всякого мусора – я наткнулся на давно позабытую уже золотую табакерку.

   Угрюмо взвесив ее на руке, пощелкав по ней пальцем, повернув ее несколько раз во все стороны, наконец приподнявши крышку, очень плотную и тяжелую, и заглянув в пустое дно – я решил, что вместе с енотовой шубой (которую я никогда не носил в городе) эта табакерка может сослужить мне службу и выручить из беды.

Не мешкая долго, я оделся и поехал на Гороховую к ростовщику.

     Погода была теплая и, несмотря на зимнюю пору,  мелкий противный дождь шел не прерываясь.

     С вниманием вглядывался я в грязный неказистый ряд домов и наконец остановился у одного из них. Потом обойдя большую лужу, расплывшуюся перед самыми воротами, вошел в них, отыскал грязную лестницу и ощупью стал взбираться по ней с помощью мокрой веревки, заменявшей перила.

     Пройдя на третий этаж и остановясь перед низенькою, под самой крышею, досчатою дверью, ведущей на чердак, я стал звонить.

     На звонок отозвался хриплый кашель и кто-то спросил:

- Кого нужно?

- Господина Римана!

- А! сейчас, - ответил тот же угрюмый голос и дверь передо мною со скрипом распахнулась.

   Я вошел в маленькую темную переднюю, и сразу же ударил мне в нос тяжелый запах старого платья, лука и нюхательного табаку.

     Только спустя несколько минут различил я перед собою маленькую фигурку старика в широком халате.

- Вы ростовщик Риман?..

     Старик отступил на шаг и сказал с достоинством:

- Какой ростовщик? Я не ростовщик.

- Ну все равно – это вы даете деньги под ручные залоги?

     Старик ответил угрюмо:

- Можно давать деньги под залог, но ростовщик обидное слово.

- Хорошо, хорошо, - успокоил я его: - я не хотел вас обидеть…

     И подвинулся вперед, желая скорее избавиться от енотовой шубы, которая уже начала оттягивать мне руку.

  Тогда ростовщик протиснулся в двери напротив, за которыми оказалась комната несколько большая первой с единственным слуховым окном у потолка – и стал за прилавок, на который я и поспешил сбросить свою ношу.

   Засветив маленькую лампочку и осмотрев тщательно шубу, старик принялся за табакерку, как вдруг задребезжал звонок в передней и вслед за тем послышались глухие удары в наружнюю дверь чьих-то тяжелых кулаков.

   Ростовщик побледнел, нос у него вытянулся, он согнулся, расставив руки над прилавком, точно желая защитить разложенные на нем вещи, но когда стук повторился еще более требовательный, - старик метнулся проворно мимо меня и распахнул входныя двери, низко кланяясь.

     В переднюю вошли два человека – один маленький, другой большой. Маленький был в широком салопе и когда он подошел к прилавку я мог удостовериться, что то была старушка, сморщенное лицо которой выглядывало из под темных оборок ватного капора. Большой человек, следующий за нею, оказался ей гайдуком, - широкоплечим, саженным детиной с довольно зверским выражением бородатого лица.

     Мой ростовщик все время не переставал низко кланяться, боком заходя за прилавок.

 - Давай-ка поживей залог, - проговорила старуха, не глядя в мою сторону и как-бы не замечая моего присутствия.

    Старик нырнул куда-то в угол, послышался звон отворяемого замка и вскоре на прилавок рядом с моею енотовой шубой и золотою табакеркой заиграло всеми цветами радуги неописуемой красоты бриллиантовое ожерелье.

    Старушка взяла его тонкими, морщинистыми пальцами, поднесла к свету и внимательно осмотрела каждый камушек, бормоча что-то себе под нос, потом оборотилась к гайдуку своему и передала ему ожерелье.

     Гайдук бережно защелкнул драгоценность в принесенный с собою ларчик, и старушка стала выкладывать деньги.

- Десять процентов? – только произнесла она, не поднимая головы.

- Десять процентов, - тихо отвечал ростовщик, в волнении кусая тонкие свои, бескровныя губы.

     Я стоял в стороне, наблюдая за этой немою сценой, мысленно спрашивая себя, кто бы могла быть эта маленькая старушка – собственница такого сокровища, и зачем было ей закладывать эту вещь, когда по всему видно, что она достаточно богата.

    Но размышления мои вскоре были прерваны негромким вскриком старушки, крайне неожиданным и потому обратившим на себя внимание.

     И тотчас же я увидел, как отстранив от себя пересчитываемыя деньги, старушка ухватилась за мою табакерку и в волнении оглянулась по сторонам.

- Откуда у тебя эта вещь? – задыхающимся шепотом спросила она у ростовщика.

      Старик, крайне удивленный, небрежно кивнул в мою сторону, желая видимо показать этим свое пренебрежение к моей малоценной, по его мнению, вещи.

- Ее принес этот сударь, - сказал он помолчав минуту: - но я не могу предложить за нее много…

      Тогда я выступил из темного угла, желая лично удостоверить, что табакерка эта принадлежит мне, но старушка, все более волнуясь, сама первая заговорила со мною:

 - Откуда сударь получили вы эту вещь, как давно вы владеете ею, куплена ли она вами или дарена кем-либо? Скажите мне все, не таясь, а то у меня голова пошла кругом…

  И не выпуская из рук золотую мою табакерку, старушка опустилась на стул, услужливо подставленный ей ростовщиком.

    Не будучи в силах скрыть невольную улыбку, при виде ея волнения, я все же попытался как можно учтивее сообщить незнакомке все мною ведомое о табакерке.

   Старушка, не прерывая, слушала меня со вниманием, потом протянув мне худыя свои, но все еще красивыя руки, промолвила голосом прерывающимся и умоляющим:

- Как милости прошу, сударь не отдавайте сей вещи ростовщику, а то, чего Боже упаси, останется она у него навсегда за бесценок, а я – увы – знаю, как забывчива и ветрена молодость. А если вам, сударь, нужно золото, презренный металл, созданный нам на погибель, то не откажите довериться мне – пусть я буду вашим заимодавцем.

    Так умильно и трогательно было лицо старушки, так просительно тянула она ко мне свои ручки, так по-детски дрожал ея голос, что я уже готов был согласиться на все ея просьбы, а она все еще продолжала говорить, утирая помутившиеся от слез глаза кружевным платком.

- Окажите внимание бедной забытой всеми старухе, когда-то любимой и почитаемой. Возьмите табакерку эту и следуйте за мною. Вы не будете раскаиваться в своем поступке, - за это я ручаюсь.

     И проворно поднявшись со стула, точно возвратясь вновь к своей радостной молодости, старушка гордо кивнула низко кланяющемуся ростовщику и пошла к выходу, следуемая гайдуком, несшим ларец с ожерельем. Я же, все более недоумевая, но подстрекаемый юношеским любопытством, жаждой небывалых приключений, опять взвалил на плечи свою енотовую шубу, в твердой решимости не отступать ни перед какими случайностями и разгадать заданную мне загадку.

      У ворот ждал нас широкий возок, такой, какие и в то время попадались редко, особливо на улицах Петербурга.

Гайдук проворно подсадил барыню в мягкия пуховыя подушки, я устроился рядом с нею и экипаж наш тронулся, скрипя и стеня полозьями по обнаженной мостовой.

     Всю дорогу от Гороховой до Васильевскаго Острова спутница моя безмолвствовала, закрывши глаза свои и точно запамятовав обо мне, я же, не осмеливаясь первым нарушить молчание, со вниманием приглядывался к чертам усталого пожелтевшаго и увядшаго лица, теперь ясно видимаго мне при свете тусклаго зимняго дня.

    Когда-то давно, лицо это должно было быть весьма тонким и красивым, теперь же оно съежилось все в комок, испещренное мелкою сетью морщин, что не всегда бывает и у очень старых людей и служит признаком того, что в молодости лицо это чрезмерно покрывалось белилами и румянами. Такая кожа чаще всего бывает у престарелых актрис.

     Кроме того успел я заметить, что хотя старушка была укутана в соболя, дверцы возка были украшены пестрым искусстно раскрашенным гербом, дотоли мне неведомым, а на запятках держался огромный гайдук, несмотря наконец на то, что сам я был свидетелем, как драгоценное бриллиантовое ожерелье было заперто в ларец и увезено старушкою – все же не мог я в ней признать знатную барыню.

     В былой красоте ея – тонкой, но не породистой, в голосе до сих пор нежном, но каким-то заискивающим и чуть жеманном, в плавном движении рук – маленьких, но робких, не находил я того, что отличает женщину нашего круга. Вмести с тем не походила она и на мещанку, а еще меньше на купчиху.

    Вот что мог я заметить в недолгий переезд наш от Гороховой до набережной Васильевскаго Острова и что еще более распалило мое любопытство. Вскоре кони стали перед серым каменным домом, гайдук соскочил с запяток и, распахнув дверцы, помог выйти госпоже своей, только сейчас открывшей глаза.

     В сенях встретил нас заспанный казачек и босоногая служанка. Они подхватили старушку под локти и повели ее вверх по лестнице.

     Я же был предоставлен самому себе  и только уже будучи на верхней ступеньке, хозяйка, обратившись ко мне, сказала:

- Пройдите, сударь, в зало, а я приоденусь и сейчас к вам выду.

     Зальце, в которое вошел я, было низенькое, но просторное, сплошь уставленное креслицами, стульями, диванами. Старенькия клавесины стояли открытыми и на них лежали ноты, писанные от руки и украшенныя рисунками. Были они открыты на песенке «II faut partir» с рисуночком изображающим море, корабли вдали, а вблизи каменный мол с причаленной к нему лодочкой. В лодку садится отъезжающий кавалер в синем сюртуке и в белых брюках, а с мола глядит на него девица в розовом платье и машет платочком.

     Далее на стене, над клавесинами увидал я портрет прекрасной дамы с темными локонами и улыбающимися синими глазами; дама эта одной рукою держала алый цветок, а другою жеманно прикрывала открытый по плечи без косынки бюст. Потемневший портрет этот, оправленный в золотую овальную раму, имел отдаленное сходство с хозяйкой дома и казался мне очаровательным.

     На круглом, красного дерева, столе придвинутом к дивану нашел я альбом в кожаных переплетах и на одном из них прочел оттиснутое золотом – «1825 год».

   Все говорило, что в доме этом тщательно хранятся воспоминания о прошлом, что все полно давно минувшими днями.

     

     Любопытствуя, перелистал я альбом и с них опять смотрели на меня цветные милые и наивные рисуночки или трогательные вирши, вроде этого:

«Удел наш находить в сем и терять,

И чаще грустью смех, чем смехом грусть сменять»…

     Там же, к моему несказанному удивлению, нашел я стихи нашего несравненного А.Пушкина «К незнакомке» с его собственной подписью, а в другом альбоме, хранящемся теперь у меня, посвящение столь осмеянного Пушкиным графа Хвостова, кое, для курьеза, сюда выписываю:

     «Сладостно и приятно сердцу восьмидесятнелетняго Стихотворца писать стихи в Альбом прелестной Музы, которая сама упражняется и собеседует с Поэтами других земель. Поручение ваше мне лестно и для того я очень охотно пишу в вашем Альбоме и прозу и стихи. Не прогневайтесь, - старики болтливы, а нравственныя содержания неисчерпаемы. Я не стану ни таять ни вздыхать ни уподоблять вас Майскому южному цветочку, но просто скажу:

Хорита нежная прелестна!

Ты, как пчела, изуст льешь сладкий мед

Ты чудный дар, и дар небесный,

Дар сообщаешь Муз в пространный свет.

Сатурна-старика угрозы

Мне запрещают петьи лилии и розы,

Но я пою твою здесь сердца доброту,

Ума приятного любезность, красоту.

                                   Граф Д.Хвостов.

     Все это – и стихи, и обстановка, и серый каменный дом, и портрет прекрасной дамы – возбуждало мое любопытства, возбуждало желание скорее проникнуть в окружающую меняя тайну и я все нетерпеливее стал оглядываться на запертыя двери, из которых должна была выйти моя новая знакомая незнакомка.

     Наконец я увидал ее перед собою в домашнем туалете с кружевной наколкой на седых буклях.

- Сидите, сидите, сударь, - поспешно сказала она мне, заметив желание мое подняться из-за стола.

     И усевшись со мною рядом в кресла с такой легкостью и грацией, будто не было на плечах ея бремени долгих годов, она протянула ко мне сои маленькая руки, взяла меня за рукав, и глядя выцветшими, когда-то синими, глазами в мои глаза, проговорила взволнованно:

- Боже мой, Боже мой, как неисповедимы пути Господни! Ужели я вижу вас, внука Егора Николаевича, неужели глаза мои не изменяют мне и ум мой не помутился! Я вижу, вы с тревогой и любопытством смотрите на меня, думая – вот перед вами сумасшедшая старуха. Но, увы, слишком я в своем уме и память моя мне не изменила, и сердце мое, волнуясь, болит по прежнему. Господь послал вас ко мне за тем, чтобы я открылась перед вами и могла бы умереть спокойно. Ваш суд будет последним судом для меня на земле.

       И все более приходя в непонятный для меня трепет, хозяйка попросила передать ей мою табакерку.

    Как святыню, приняв ееиз рук моих, старуха приподняла крышку, потом, сделав усилие, надавила внутреннюю стороною крышки, проводя по ея краю кругообразно ослабевшими дрожащими пальцами и к моему неописуемому изумлению, я увидел, как от этих движений, дно крышки отделилось, упав на колени старухи и за ним показалось другое дно на котором выяснилось чье-то изображение.

     Трепетно схватив меня за руку и притянув к себе, почти прижав щеку мою в своей щеке, старуха приблизила к глазам моим табакерку с неожиданным для меня изображением и прошептала:

- Это я, сударь!

       Теперь мог я ясно различить открывшееся под потайным дном изображение.

       Это была искусстно исполненная красками миниатюра на кости, изображающая прекрасную женщину, точь-в-точь ту самую, какую увидал я писанной на портрете, висевшем над клавесинами.

    И все пристальнее вглядываясь в тонкия черты, точеныя миниатюры, не мог я не убедиться, что они когда-то принадлежали живому оригиналу, сидящему теперь возле меня: так засохший букет роз, кинутый на дорожку парка , хранит еще в себе тонкий аромат и грустное, далекое сходство с пышно цветущим розовым кустом.

- Да, это я, сударь, - печально повторила старушка, точно пошелестели увядшия листья, и голова ея склонилась на грудь, а руки бессильно упали на темныя складки платья.

    Я безмолвствовал, пораженный. Не казалось-ли мне теперь еще более странным все происшедшее. И где мог я искать разгадку того, что изображение моей новой знакомки хранилось в золотой табакерке моего деда.

Приходя все больше в недоумение, сгорая все большим тревожным любопытством, смотрел я на убитую воспоминаниями, ослабевшую телом и духом хозяйку.

   Но вскоре подняла она на меня потухший взор свой и начала свое повествование, открывшее мне тайну моей табакерки.

     Попытаюсь, ежели мне не изменит моя память, передать в подробности трогательный и страшный разсказ ея.

Звали мою новую знакомку Лукерией Антиповной, а в ту пору, с которой начала она свои воспоминания кликали ее просто Лушею или Лушкою.

     Бегала она, босая, по саду вотчины деда моего, кормила в прудах лебедей, да уток, собирала смородину на варенье, а зимой вышивала крестиком полотенца в девичьей. Была она дочерью любимаго камердинера Антипа и все баловали ее за веселость и красоту милаго лица, за кроткий, но затейливый нрав, за песни и пляску.

   Еще когда жива была матушка-барыня Татиана Петровна – супруга Егора Николаевича, Лушу часто заставляли плясать на театре русскую, а по приезду в вотчину на побывку из заморских стран старшего брата Егора Николаевича, - Василия Николаевича, Лушу стали учить и другим танцам, зачислив ее в число домашних актерок.

     Вскоре барыня Татиана Петровна померла, оставив супруга своего Егора Николаевича молодым еще вдовцом.

     Был он статен, красив, румян, ласков в обхождении, но пылок и крутенок в мгновенном гневе.

   Жил он с жженою до самой смерти ея – дружно, да иначе и быть не могло – только лишь два года были они в супружестве, а Татиана Петровна при том слыла красавицей и ангельской души женщиной. Долго горевал Егор Николаевич и никуда не езживал, никого к себе не звал из соседей и одной утехой был ему театр. Любил он сиживать один перед сценою, слушать музыку и любоваться танцами; без приятнаго этого зрелища не мг он отойти ко сну.

     И Луша, как лучшая танцовщица, чаще всего танцевала перед ним.

   Так произошло сближение красавицы Луши и вдового барина. Околдовала Луша Егора Николаевича своими танцами, а сама полюбила барина за печальное лицо его и ласковыя речи.

      Вскоре после того побледнела память об умершей в душе Егора Николаевича и, занятый новой своей страстью –           Лушей и ея танцами, дед мой вернулся к прежней своей веселости.

     Детей своих – двух дочерей и сына (впоследствии моего отца) отправил в деревню к теще, а сам остался молодым бобылем и завидным женихом в вотчине своей, не помышляя ни о чем другом, кроме веселья и любви к танцовщице.

    Опять съезжался полон дом гостей, опять по осени выезжали в поле на псовую охоту, опять цветными огнями ночью загорался парк и с песнями в лодках катились гости по озеру, опять любовалась Лешею и ея подругами полная зала народу, и плясала перед сотнями гостей красавица Луша в сочиненных на случай Василь Николаевичем пасторалях.

     Начали сватать Егору Николаевичу невест богатых и бедных; давал ему совет жениться и сам вольтерьянец Василь Николаевич, указывая ему на дочь таможенного вельможи, но любовь к Луше хоронила от всех сердце Егора Николаевича и на все предложения отвечал он или веселою шуткою или строгими словами, что еще жива в душе его память о покойной супруге.

     Так счастливо текли молодые дни танцовщицы Луши. Барин обращался с нею не только как с полюбовницей, но и как с верным другом, и сладки были их тайные свидания.

    А однажды, будто в награду за восхитительныя танцы ея, приказал Егор Николаевич написать портрет с Луши и подарил ей его, а другой такой-же точно портрет, но только в миниатюре, тайком вправил в золотую табакерку, доставшуюся ему от дедов и с которой никогда не разставался.

- Так, далеко уехав, Егор Николаевич мог любоваться мною, - сказала мне разстроганная воспоминаниями Лукерия   Антиповна.

     А вскоре, к одной радости присоединилась и другая в жизни Луши. Она почувствовала себя тяжелой и поведала о том своему возлюбленному. Егор Николаевич без особой радости, но благосклонно выслушал ее признание, тогда как      Луша вся отдалась мечте о будущем дитяти; так уже полюбила его, что только и думала, толдько и говорила о нем.

    Дни шли за днями и все более круглился тонкий стан Луши, все тяжелее было ей танцевать в пасторалях. Наконец пришел день рождения Егора Николаевича.

  Задолго съехались гости с женами, детьми, собаками, задолго готовились все домашние к назначенным празднествам. Разучивали и танцовщицы новые танцы. Боясь огорчить возлюбленного, занималась с подругами и             Луша, хотя болели и пухли от того у нея ноги, и синие круги часто мелькали перед глазами.

    Но вот день рождения наступил, в солнечном осеннем своем великолепии, в шуме и смехе пирующих гостей. Как никогда, был весел Егор  Николаевич и казался он еще моложе, хотя одним годом стал старше. Весел был и брат его         Василь Николаевич, задумавший вместо упрямого брата свататься к дочери вельможи.

    Веселились гости, веселилась и дворня, печальна только была Луша, чувствуя с утра особую тяжесть и слабость в членах: очень уж усердно разучивала она новые танцы.

   Когда же настало время итти наряжаться к выходу своему, то почувствовала себя так плохо, что не могла и двинуться.

     Уже началась веселая пастораль и пришли звать Лушу, но она сидела бледная и только качала головою.

Тогда решили заменить ее другою, но сейчас же прибежал запыхавшийся казачек и сказал, что барин гневается и приказал выходить Луше: очень хотелось Егору Николаевичу похвастаться первою своею танцовщицею.

Но Луша, боясь за свои силы, боясь за тяготу свою, отказалась итти  на сцену, прося милости к своему недугу.

     Зная пылкий нрав барина, все затихли и ждали грозы.

     Оно так и вышло.

     Никогда раньше не видела Луша такого лица у Егора Николаевича.

     Бледный он стал перед нею, не в силах в гневе вымолвить слова.

     Накрнец крикнул:

- Что же это? С каких пор приказ мой тебе не закон? Уж не стала ли ты такой большой актеркой, что так своевольничаешь? Или избаловалась милостями моими?

- Ох, больна я, барин!...

- Больна? Ничего, потанцуешь и пройдет. Ну, ступай, а то гости заждались…

     Тогда поднялась Луша и тихо, так, чтоб никто не слыхал, прошептала разгневанному Егору Николаевичу:

- Аль, не помнишь – тяжела я, как бы худа не было…

     Барин вспыхнул, насупился, потом, махнул рукой нетерпеливо и, усмехнувшись, молвил:

- Не беда. Делай, что приказывают…

     И быстрым шагом вышел к гостям.

     Луша собрала све свои силы, взглянула на бледное под румянами лицо свое в зеркальце и вышла на сцену, где встретили ее громкими криками, так показалась она всем пригожей в пудренном парике, в широких шелковых робах, с магическою, перевитою цветами, палочкой в руке.

     Никогда так хорошо не танцевала Луша, как в этот вечер. Забыла она и себя, и обиду, и слабость, кружила как мотылек в легком своем танце.

     Гости кричали и хлопали, и снова просили танцевать – и она снова порхала по сцене.

     Стали пить за ея здоровье; Егор Николаевич, довольный и гордый велел поднести ей бокал вина, а Василь                        Николаевич держал к ней витиеватое слово, а потом поцеловал ее при всех в похолодевший лоб.

- Совсем заласкали девку, - вытирая слезы сказала, помолчав, Лукерия Антиповна, - и снова начала свою повесть.

     Вскоре после того пошли гости в сад смотреть иллюминацию, мудреный фейвверк, и с ними ушел довольный Егор Николаевич, а Луша дойдя до своей светелки, как упала на кровать, так больше и не вставала. Стала ее гнуть, стало кидать из стороны в сторону и чем дальше, тем все страшнее муки.

  Боясь, чтоб кто не услышал, она прятала лицо в подушки; наконец потеряла сознание, а когда очнулась почувствовала, что исходит кровью. Предчувствие не обмануло Лушу – она занемогла, и ребенок родился мертвым.

     Бог миловал ее, и несчастная мать осталась жить, пролежавши без сил много дней, но душа ее изболелась от муки и раскаяния, и она не раз просила себе смерти, тем более, что Егор Николаевич уехавший на утро после праздника с гостями на охоту, еще не воротился и некому было поведать страдалице свое горе. Во всем винила Луша себя и много плакала, много молилась.

    Наконец силы вернулись к ней и она могла подняться с кровати, а ктому времени вернулся и барин с гостями, довольный удачливою охотою, которую любил он со всей страстью.

   Опять барский дом наполнился топотом, гамом и смехом, опять назначен был пир и бал и театральное представление.

     За хлопотами, Егор Николаевич сразу не удосужился заглянуть к Луше, и еще не знал, что с нею сталось. А в Лушено сердце запала обида и уже стала винить она в приключившемся горе не только себя, даже больше себя – своего возлюбленного; танцы же опостылели ей, что она и думать о них не могла без тайного трепета и ненависти.

- Ну как, Луша, здорова? – спросил ее, заглянувший к ней проходя, барин.

   Лицо его весело улыбалось и сам он был такой молодой и крепкий. Обнял смущенную Лушу, глянул в ея осунувшееся лицо и, целуя в губы, промолвил:

 - Видишь и ничего не приключилось,  только напрасно меня разозлила. Ну, да, Бог с тобой – на сей раз прощаю, коли опять меня потешишь.

      По лицу Луши пошли красные пятна, сердце ея захолонуло и она ответила чуть слышно:

- Я дите свое танцами убила – умер он в тот вечер и ты мне о них не говори больше – опротивели…

      На глазах показались у девушки слезы и хотела припасть Луша к плечу возлюбленного, но тот вспылил:

- Что-то ты дуришь, девка! С кем греха не бывает  - да ооно и к лучшему. Куда тебе  ребенка, незамужней, да и искусству твоему только помеха. Бог тебе дар дал, а ты его сгубить хочешь. Брось, не реви, не люблю. Поцелуй меня – мне к гостям итти пора, - да готовься к вечеру – танцевать будешь…

      Повернулся и вышел, не хотел выслушать.

      Захлебнулась Луша слезами, да вдруг сдержалась, кулаки сжала,зубы стиснула.

- Не пойду танцевать – и все тут!

      Никогда еще на душе не было так черно: не за себя обижалась, а за погубленнаго дитятю, за любовь свою.

      Была ласковой любовницей – стала злой тигрицей, у которой отняли детеныша.

    Сидела у себя в светелке, кулаками голову подперла, брови сдвинула, и не пивши не евши так до самого вечера просидела.

   Опять прибегали за нею подруги, сам капельмейстер Осип Адамович сладеньким голосом улещевал, казачек приносил приказ начинать: - на все молчала Луша, сидела не шевелясь, смотрела перед собой на стену и даже не отвечала. Ахали над ней, охали, головами качали, шептались, говорили про нее, что из ума выжила, гнева барского не боится.

     Но вот послышались твердые поспешные шаги, и в светелку вошел Егор Николаевич.

     Все из комнаты повышли в страхе – остались они вдвоем – барин и строптивая полюбовница.

- Ты опять за старое? Опять мне к тебе самому ходить надо! Ступай танцевать, а потом мы еще с тобой потолкуем.

     Но Луша продолжала сидеть, как сидела.

     Изумленный Егор Николаевич даже и не нашелся сразу, что сказать: вынул золотую свою табакерку, открыл ее, взял щепотку табаку, потянул носом и молча опять посмотрел на Лушу.

- Да ты оглохла, что-ли?

     И вдруг вскочила Луша, - глаза горят, щеки пылают. От неожиданности Егор Николаевич уронил табакерку на стол – табак рассыпался.

- Не пойду я танцевать!

- Что?

- Говорю вам – не пойду…

- Да как ты смеешь?

     Тут барин вскипел, побледнел, весь даже затрясся.

- А так смею, что не пойду. Будь они прокляты, эти танцы! Ими вы ребенка моего сгубили, вашего ребенка!

- Молчи ты, слышишь, молчи!

     Подскочил Егор Николаевич к Луше, за руки схватил, стал ее тискать.

- Подожди гадина – будешь кричать – выпороть прикажу!...

- Ну и бейте, порите, мучайте – все равно мне – ребенка своего загубили, так и мне туда дорога. А по-вашему не будет – Богом клянусь!

   Должно быть очень уж боялся барин, что услышат страшныя Лушины слова, что узнают их тайну. Он совсем позеленел, потом залился румянцем и начал душить Лушу.

    Но она во-время увернулась, посмотрела во все стороны, хотела убежать, но Егор Николаевич уже шел на нее – тогда схватила она кинутую на стол табакерку и бросила ею в самый висок обидчику.

Никогда после не смогла забыть Лукерия Антиповна страшных глаз Егора Николаевича, когда тяжелая табакерка ударившись об него, упала на пол, а вслед за нею, мгновение недвижимо вытянувшись на ногах, рухнул о земь и барин.

 

 

Луша кинулась вперед, стала на колени, звала возлюбленного, но было уже поздно; он лежал мертвым.

     На дикий крик обезумевшей Луши сбежались слуги, потом гости и с ними Василий Николаевич.

     Луша вскоре потеряла сознание и ее унесли, а Василь Николаевич распорядился подготовлениями к похоронам и объявил гостям, что Егор Николаевич умер от сердца, которым давно уже страдал.

- Много пил и горячился в эти дни, вот и не выдержало больное сердце, - говорил он любопытствующим, - а сам пошел к Луше, и сказал ей:

- Вот что, моя милая. Я мог бы тебя под суд отдать и сгноить в Сибири за убийство брата, да мне это не с руки. Сраму не оберешся, а я жениться хочу, мертвые же обиды не имеют. Ежели же брат не прав был, а ты права, то тем лучше.     Вот возьми деньги, а завтра тебе вольную выправят и ступай на все четыре стороны, чтобы тебя здесь больше не видели. В Питер поезжай – там своим талантом на хлеб заработаешь, а под старость будет тебе на что грех замолить.

С этими словами и ушел.

     Хотела после того Луша на себя руки наложить, но судьба не велела. Приехала она вскоре в Питер, поступила во вновь открытый императором Александром Павловичем театр и добилась почета и славы. Сам государь ее жаловал, а после знали ее и Александр Сергеевич Пушкин, и Грибоедов, и много других славных и вельможных людей. Полюбил ее крепко и сватался за нее молодой и богатый князь Вяземский, - но не пошла за него Лукерья Антиповна, потому что не было дня, когда бы она не поминала убитаго ею возлюбленного своего Егора Николаевича.

  Замолкла бедная старушка, заливаясь слезами, а я сидел склоненный над столом и смотрел на табакерку, свидетельницу столь тяжкой драмы. Я жалел деда своего, жаль мне было и Лукерию Антиповну, благодарен был и   Василь Николаевичу, спасшему, хотя из личных своих целей, России столь славную танцовщицу. С печалью думал я о прошедших годах, когда жили мои предки, в коих было столько слабости и столько благородства, и все больше наполнялась душа моя любовью к родной старине, наполнялась желанием самому быть достойным подражания и искупить ошибки тех, кои умерли.

      Старушка сидела сгорбившись и опустив голову на грудь.

     Я встал, желая проститься с нею. Но она не заметила меня, погруженная в далекия воспоминания, а быть может в старческий сон.

     Тогда я неслышно вышел из зала и уехал домой, в твердой решимости никогда больше не разставаться со своей табакеркой, и продав лишь енотовую шубу свою, скромно стал ждать посылки от батюшки.

      Через несколько дней мне удосужилось пойти навестить мою новую знакомку.

      Но на пороге каменного крыльца сераго дома встретил меня угрюмый гайдук с печальною вестью:

- Барыня изволила скончаться.

      И повел меня в знакомое мне уже зальце, где увидал я на столе среди цветов маленькое тело усопшей.

      Три, четыре неизвестных мне старца стояли поодаль.

     Отдав последний долг покойной, я уже думал уйти, как неожиданно подошел ко мне все тот-же гайдук и протянул запечатанный пакет.

     Вскрыв его, я узнал, что доброй старушкой оставлена на мое имя изрядная сумма для раздачи бедным, а лично мне на хранение и в память о прошлом завещаны – овальный портрет Лукерьи Антиповны, подаренный ей моим дедом, все рукописные альбомы со стихами и много других редкостных и ценных, по воспоминаниям, вещей.

      С благодарностью принял я дорогой этот подарок и с тех пор полюбил все, что говорит мне о золотом прошлом. –

 

         1913 г. 16-19 октября.

Ольга Кириенко

 

 

Размышления на

вырицком огороде

 

Начнем, пожалуй, с полуцитаты из классика: "Догадал же меня Бог ( с душой и талантом - опустим из скромности ) со страстью к земледелию родиться не только что в России, но в самом сомнительном климатически ее краю. Не зря космонавты, которым сверху видно всё, утверждают, что наш регион, наряду с пресловутой Амазонкой, - климатическая "черная дыра". И то сказать - солнечные дни по пальцам считаем. Но, вопреки всем разумным доводам, душа начинает гореть уже после Нового года. В магазинах полки с нарядными пакетиками семян влекут неодолимо, хотя внутренний голос намекает ехидно, что все равно из этого ничего хорошего не получится. Но - охота пуще неволи, а яркие картинки так радуют. И вот - апрель, снега по колено, энтузиасты с лыж не слезают, а мы уже ревнивым взором щупаем редкие подтаявшие пригорки, где первые отчаянные ростки тюльпанов высовывают розовые младенческие головки сквозь мерзлую прошлогоднюю листву. Ура! - может быть, лето случится и в этом году.

 

Надежда умирает последней... В холодильнике проросшая картошка, видимо, чувствует то же самое и ростки норовят вышибить дверку, хотя до необходимых десяти градусов на почве еще жить да жить. Но снег к маю все же сползает и вот - первое вожделенное прикосновение к ожившей земле, которая принимает в себя всё лишнее и тяжелое, что накопилось в тебе за долгие месяцы. Земля и человек на земле - что может быть естественней и надёжней? Надеждой и живём, закладывая в землю содержимое тех самых пакетиков - вырастет ли, и что именно вырастет? Чаще всего вырастает неожиданное. Неведомо откуда огород заполонили неизвестные растения, правда, однолетние.

 

Оставленные жить из любопытства на грядке, щедро осыпанной всяческим минеральным и органическим кормом, вырастают ветвистыми деревьями выше человеческого роста, красиво цветущими гроздьями малиново-бордовых цветов, плавно переходящих в маленькие стручочки. Поспевая, они выстреливают из себя семена на несколько аршин вокруг, обеспечивая долгую жизнь будущих поколений, поскольку прополоть их дочиста потом уже никогда не удается. Да и жалко такое чудо совсем изводить. Вспоминается также как в год Чернобыля на свекольной грядке тоже выросло свекольное дерево в два метра высотой и с густой ветвящейся кроной. Страшновато, но диковинно. Мы его на всякий случай не съели. А то еще на капустной грядке проросла перезимовавшая прошлогодняя картофелина и тоже была оставлена как безобидное и культурное растение. Кончилось тем, что она разрослась целой клумбой, задушила всю окрестную капусту, съела все, до чего смогла дотянуться, в общем, вконец обнаглела. Но зато, когда, озлясь, ее, наконец, выкопали, обнаружили под ней 15 (пятнадцать!) огромных картофелин по 300-400 грамм весом - считайте сами. Но это было ближе к осени , конечно. А летом на грядках с удовольствием растут и цветут всем известные ноготки, наперстянки, садовая герань и прочие самосеящиеся и самостийные растения, пропалывать которые и некогда и жалко иногда. Но в итоге получаются весьма изысканные икебаны из уцелевших овощей и примкнувших к ним прочих. В общем - в стиле французских овощных садов, где всякие свеклы и капусты высаживаются в качестве декоративных растений на клумбах, а потом, наверное, съедаются. Вообще, всякие эти французские штучки заразительны.

 

Увидев как-то по ТВ то-ли француза, то-ли испанца, который нес подмышкой стебель лука-порея толщиной с полено, я теперь каждую весну держу дома коробку с рассадой оного, которую потом рассаживаю по былиночке в траншейки глубиной с лопату, чтобы потом подсыпать в них землю по мере того как будет расти вкусная белая нога, которая должна в итоге находиться в земле, потому что самый смак как раз в ней, а зелень разве что в супы и пр. кладется. Но зато когда вырастает наконец нечто толщиной с карандаш, а в лучшем случае с палец, то это нечто замечательно идет с яйцом, майонезом или сметаной (а лучше пополам), в качестве экзотической закуски - и трудов не жалко. Но вот соотношение толщины полена и карандаша (или пальца) - это и есть наша судьба в глобальном смысле. Ну не дорасти нам до полена - света, тепла, всего не хватает - и ладно, и пусть, нам и так хорошо. Зато вспомнишь эту европейскую клубнику дивной красоты и никакого вкуса - да разве сравнить ее с нашей родной, пахучей и живой, прямиком с грядки? Правда, поздновато она появляется - пока все заморозки отцветут с черемухой, пока июнь раскочегарится...

 

Прилетает стая дроздов в конце июня - как бы сезон начинается - а ягод нет как нет, одна зелень. Ну, поорут, поскандалят и уберутся куда-нибудь поюжнее, а мы только посмеиваемся - у нас-то июль впереди. Правда, если он дождями зальёт - тоже ничего хорошего: две посуды бери, для гнили отдельную, и результат - фифти-фифти. Такая судьба... Зато дожди пойдут - боровички вылупливаются, как цыплята, и под родным забором, далеко ходить не надо. И рыжики гуляют прямо по полянке типа газон, куда их червивых кидаешь, принося из леса, и живут себе, хороводы водят. Белки только нервничают и ругаются наверху, когда мы грибы внизу ковыряем. Нечего тут - пусть в лес скачут, а то вон все сливы-яблони обтрясли, не столько едят, что не жалко, сколько портят. И лежит слой яблок под каждой яблоней, и никому они не нужны - всем лень ехать и собирать, и земля обижается. И пространство сужается - всё обстроено высоченными заборами унылого цвета. По улице уже идешь, как по тюремному коридору - одни железные двери с замками. И в лесу неуютно - мусор ухитряются через речку переправлять и в помойки складывать, не считая тех бутылок и пакетов, что по всему лесу раскиданы. Вот и стихотворение началось с того,что  "От Питера до Посёлка по непрерывной помойке едешь,  потом шагаешь..." и кончается тем,что "Из Европы надраенной и возвращаться обидно." Обидно,да. И противно. Выход один - в родной огород, на родную террасу. Дом построен 70 лет назад художником Щербаковым, который после войны расписывал павильоны ВДНХ натюрмортами на тему колхозного изобилия. Дом неудобный, типа избы, но с одним замечательным местом - открытой террасой, выходящей в сад. И кушать на ней кофий и другие бодрящие  напитки под сенью цветущего жасмина, который стоит как сугроб, - вот вам и смысл жизни. Поскольку сад английского типа - т.е. всё растёт непринуждённо как хочет, только у них искусственно, а у нас естественно, то прямо в жасмин затесалась красная смородина и смотрится на его фоне как кровь на снегу.

 

                                   В жасмине рдеет красная смородина...

                                   Где семечко упало - там и родина.

                                   Лишь ветра дуновение случайное -

                                   Душистая судьба или печальная...

 

К слову о цивилизации... На спиленной пушистой ёлке, которая к проводам подбиралась, обнаружено воронье гнездо, сооружённое как из традиционных веток, так и из алюминиевой проволоки и обрывков каких-то проводов, так что выглядит вполне индустриально. Теперь развилка с этим гнездом воткнута в старый пень, обросший неведомыми грибами типа опёнок, но гораздо красивей и несъедобней, и служит садовой скульптурой. Вороны, которые по слухам не глупее нас с вами, этой эстетики не приняли и куда-то переехали. Зато сороки съезжать не собираются и гнездятся поблизости, присматривая за бобовыми и фасолевыми грядками, которыми успевают воспользоваться раньше нас.

 

Но отрабатывают питание, поднимая крик и гам при всяких неординарных событиях, привлекая внимание заитересованных лиц. Ещё в дупле старой яблони у колодца неопознанные маленькие птички несколько лет уже выводят потомство, которое несколько недель непрерывно щебечет, пока не вылетит. Но они порхают так быстро в дупло и обратно, что невозможно рассмотреть, кто же они такие. Зато мухоловка, маленькая и серенькая, однажды устроила по весне, пока народу на даче не было, гнездо за наличником окна рядом с террасой. Потом целое лето бедные птички вынуждены были слушать наш галдёж на террасе, где собиралась вся семья, особенно громкий, когда дело касалось модной в те времена политики. Но привыкли и порхали через террасу, кормя птенцов, не обращая на этих глупых людей никакого внимания. Еще в старой дровяной поленнице живёт ёжик, который иногда ночью топает и пыхтит под домом, но, говорят, гоняет мышей. Вот такое население на нашем огороде. Еще где-то в брёвнах дома живут шмели, которые честно трудятся, опыляя всё, что растет, вместо пчёл, которые в округе как-то перевелись. Говорят, пчёлы вымирают по всему миру и проблемы с опылением существуют уже везде, что не к добру, конечно. Но с другой стороны, детей ведь уже разводят в пробирках...

 

Как быстро кончается всё хорошее, и лето в первую очередь. В осени тоже есть своя прелесть, но - не та. Тело не успело насытиться теплом, а душа - природой. Интересно, что чувствуют и как ощущают себя люди в климате, где лето - всегда?  Получают ли они такое же удовольствие, как мы, от этих коротких радостных просветов в серых облаках наших северных будней?

 

                                   Лето кончилось вчера,

                                   Не успев всерьёз начаться,

                                   И унылая пора

                                   Удручает домочадцев.

 

                                   Только я брожу в плаще,

                                   Напевая и порхая.

                                   Не погибнет день вотще,

                                   Пусть погода и плохая.

 

                                   И резиновых сапог

                                   Не мучительны вериги.

                                   А не выйти за порог -

                                   Есть общение и книги.

 

                                   У природы - виражи:

                                   Грозы, засухи, ненастья,

                                   Потому что это - жизнь,

                                   Нам подаренное счастье.

 

 

 

                                             

 

 

Авансируя сборник новых стихов Андрея Рубцова, который невесть когда и появится, мы решили поместить его раздел, не думая, что это в будущем подорвет коммерцию издания. Ведь основная ценность подобных, - в рисунках, научных комментариях, которыми славится наш дачный исторический клуб.

Таким образом, быть может все невышедшее под маркой «Вырицкий ларец», мы по возможности будем помещать для гурманов темы.  Как и в предъидущих изданиях, орфография рубцовских строф иногда заимствует нужную букву из до-революционной.

По традиции, в сборнике фигурируют местные знаменитости, историческая подоплека и кладбищенская лирика Р.

Андрей Рубцов

 

Вырица-Кормилица

Памяти Ларисы Рубцовой.

 

 

 

 

 

                 1.

 

Ночь в Поселке –
на углу с кладбищем.
 

Хвойные кроны короны

Детская мякоть строки

Во всем виноваты вороны

Сказок не слушай, спи.

Чорт-знает, что приснится

В башне обитой фольгой

Черная, глупая птица

Выпорхнет золотой

 

                  2.

 

В часы бессонницы со скрипом

Спрошу у умерших друзей

Ответ услышу с нежным хрипом:

Здесь нет агрессии, Андрей!

Забронзовевшие кумиры

Тепло касаются плечом,

А прогоревшие квартиры

Стоят набитые добром.

Таких возможностей кондитер

Не знал вступая в сладкий цех

И двух-дорожечный Юпитер

Звучал без радио-помех.

 

                   3.

 

Где у кривобокой белесой калитки

Топорщится розовый куст

На дачу упрятаться в панцирь улитки.

Стрекозы, малиновый хруст.

Калина с наркозом с мускатное семя

Но лучше всего вертопрах

Сандалии в велосипедное стремя

Плутая, как Кушнер в стихах.

Рифмуем: посевы, кувшинки, цилиндр.

«Пройдусь я»;  столичная трость.

В кокошнике дева с машинкою Зингер.

Шьет Дуся брусничную гроздь.

 

 

                  4.

 

Осиротел и сад,

И я, впадая в детство

На вкопанной скамье под яблоней читал

Воспоминаний книгу. Это средство…

Но хочется, чтоб чаще навещал

Могилы кровное соседство.

 

 

                   5.

 

Ответ на блатную песенку про Вырицу.

 

В Быдлянск превращается Вырица.

При рубленных милых коттеджах

Невежество претъ и ширится

Оно еще в модных одеждах.

Когда гопота была в  трениках

С советских названий проспектов

На всех не хватало веников,

И больше всего интеллектов.

Варнаки забыли условности

И сказочно разбогатели

И в баки залить духовности

Еще они захотели…

……………………………………………

 

 

Продолжение

 

А вспомните, как возвращался поручик?

В погонах, съ Германской он шел.

Не дедушка ль Ваш, как проклятый попутчик

За орден его заколол.

Потом на чужую вселились вы дачу

Писали доносы, бодрясь

Плач,  дочь офицера,  и я тоже плачу!

Вдруг публика эта спилась…

От сталинской жизни…

Сначала с фашистом,

Внебрачных детей завела

В любовницах после была у чекиста

Соседку тогда довела.

И вот в коммунально-духовных бараках

Росло поколение икс

Поднаторело на танцах и драках

Крестился загадочный сфинкс.

Машин накупил, продавая участки -

Украдены дважды они

У дачников, что проживали здесь часто

До Мировой войны.

Красивые эти дома с бельведером

У многодетных семей

Изъяли, чтоб сделать дома пионерам

Глядь, кончилось время идей…

 

Так в Вырице жизнь продолжается вечно,

Но очень легко опознать

С мольбертом кто молчаливо-беспечен.

А кто вырос здесь воровать...

 

 

                      6.

 

Градина чутьем прозимовавшая на чердаке

Ящерка в щели, поехал фундамент

Свистнули дочь, а она в гамаке

Торт привезли – ешь с орехом орнамент

Может, я Вам надиктовывал бред

С крепкого чая выплескивал чувство?

Дочери будет 14 лет.

Грусть завещаю ей это искусство.

 

 

                     7.

 

Все цифруют вокруг – это что-то!

Фотографии старых вещей

Чтоб звучала несполоборота

Запись рваных застольных речей

Бок оборванный, край обгорелый

И щелчок, что оставлен ногтем

Маникюрным на диске, но смело

Шорох прошлого слышится в нем

Сколько таинства, глупостей жизни.

Отъцифруйте побеги травы.

Эту радугу страхи Отчизны

В ее блеске глубокие рвы.

Бирюзовой лозой между елей

Аппликация неба в окне

И до дома доходят коренья

Ими связан и я в пустоте.

 

 

                       8.

 

Испанский прием Даниэля в момент ремонта.

 

Осень, поникли акации.

Гости в холодной хижине

На кухне воркуют грации

Говядина с жилками, выжжена.

Фарш из нее предпочтительней

Мудро добавив солений.

Дева нравоучительна

Пудра, полно сомнений.

Как ночевали в замке?

Спросит ее другая.

Слышит ответ испанки:

Чита! Изба сырая.

Дон Альмавива скучен

Плиты меняются в башне

В пыточной некий Кучин

Прет инквизиция в пашне!

Ведь колдовство в сельдерее

Скрыто для силы мужской.

Так под доспехом не преет

У кабальеро зимой!

Шлем из музея, косички

Гальские на плечах.

Б… Нежный свист электрички

Будит его второпях.

Девы забыв про Толедо

Бусы кладут в sak-voyage

Кончилось, Юноша лето.

Кончилось, искрений, наш!

 

 

                        9.

 

Дождливый день мы музам посвятим

Одна из них сердечная утрата

Ее к утру благодарим

Тоскливой пользой Гиппократа

Пьем порошки и в сон летим

На перепонках вьется вата

Мужское стадо сбилось в мотыльки

Крепка рука твоя лопата

И Монплезиры строил и тюки

Русь в полу-сводах капельниц богата

Посеребрила глупые виски

Вступая в клуб – сердечная утрата.

 

 

                        10.

 

Таинство сада.

Лампы зрачок.

Саваном пленки рассада.

С яблони киска

Котенка

В сачок

Кличет.

Ему это надо?

После премудрости книг

Только чай.

С розой, милисой, лимоном.

Виски не надо

И в женский рай,

И к той с резным медальоном.

Хочется в плане расширить парк.

В крону впустить луну.

В полночь на исповедь

К Жанне Дарк.

С ней говорить про войну.

 

 

 

                            11. 

 

Чайка.

 

Как-то в канун дня великой Победы

Байкеры в касках ехали в лес

Сетовал дед: не пускайте ракеты!

С рюмкой поведал историю мест.

 

Вот Вы ребята гудите на Псковщине!

А в этих болотах студеной зимой

Отряд, окруженный тевтонскою сволочью

Принял последний бой…

 

Все полегли, и осталась лишь пленная

Лет девятнадцати с длиной косой

Знали враги, что славянская девушка

С рацией, — значит служила связной.

 

Как не пытали и жгли ее свастикой

Так не узнали они ничего

А после войны, в том лесу одноклассники —

Место похожее искали на то.

 

Известно, что люди ее звали: Чайкой, —

Так и осталось в памяти лет,

Пока с позволения областного начальника

Не вырубил лес новый-русский сосед.

 

Он воду в реке отравил, как каратель

В колючую проволоку ток пропустил

И место на карте, взяв миноискатель

Нашел посреди безъимянных могил.

 

 

12.

 

Тане Симо.

 

 

Сегодня день знаний

Сентябрь на дворе

А я вспоминаю, как Вы в ноябре

Накинутый ватник, заварка в плите

Наверно Вам жарко? Зеландия где

Не русский у Вас день Рожденье пошел

Но в детстве скажите, кому хорошо?

Как счастье далеко Татьяну ждало

Чтоб пальмы кусочек смотрелся в окно.

Забытая, стелиться в желтой листве

Советская Вырица в ложной красе

«Поздняк» ей метаться и прошлого жаль

Купите себе оренбургскую шаль.

 

 

                            13.

 

Дачные юбилеи.
 

***

 

Дождь в именины к чему за окном

Цветом монеты напомнить о том

Вот оно, вот оно, как серебро

Хроносом волосы красит добро

Где-то по полкам, ан мочи нет пить

Нивы и вотчина – надобно жить!

 

***

 

Дорожки от снега

Легко расчищать

Когда в это время хозяин

Поленьев в углу неотесанных рать

В печурку забьет до окраин...

 

***

 

Теплое небо с  горбушкоюй печеного хлеба

Щедрая осень на новые встречи

Нега в Поселке стилистика кисти и хлева -

Конским копытом за крест с поворотом до речки.

 

***

 

Он жив, но это не Ваша забота

У него состоянье гремучей змеи

Грибные дожди застилают болото

Горючие камни, ночные огни.

Тот друг медвежонок в медведицу вырос

И с кровью оттяпал и руку и сердце.

 

 

                              14.

 

Иванушкиным на 20-летие свадьбы.

 

Лихо мое одноглазое. Тихо,

Словно бесшумный лакей

Золото каплет в саду облепиха

Перепугала детей.

Полночь в саду создана для влюбленных

Вам, коль не спите, — внимать

Лепет лисичками лапчатых кленов

Ловко приставив кровать.

Замок родительский чрево и устье

Ракушка в чистом дворе

Вас перед свадьбой искали в капусте

Поиск, начав в декабре… 14 дек 2011 г.

 

                               15.       

 

                Как при игре в двадцать одно: «себе!»

 

Как хорошо, что матушкину куртку

Не выбросил по старому поверью

Дурацкую собою штукатурку

Она перекрывала перед дверью.

С «Покрова» на «Лицей» мух изморозь летела

Охотник ус крутил, покуривая трубку.

Овчарке хорошо, кикимора сопела -

Слух обещал ей скорую порубку.

Я хрумкал сухари и куртка меня грела

Как рюмки алкоголь. Любовь в ней не истлела.

 

 

 

А. Португалов

 

Вырицкая Сага

 

Сериал

 

1 серия

 

Часть 1

 

На широкий, но заросший соснами, одичавшими яблонями, пожухлыми сараями — старинный дачный участок съехались гости разных поколений. Среди них: молодой артист Вольдемар Труве, модная кондитерша Татьяна Высоцкая, удачливый историк Валериан Рубцов, взрослые-превзрослые девушки занимающиеся то ли загородной недвижимостью, то ли — позабытые содержанки «лесных баронов», вечно «второй» режиссер детских театров — он же хозяин Денис, его интеллигентная мать, свита кондитерши и те, кто прибывают по ходу роскошного обеда за круглым столом яблоневого сада.

 

Звучит какая-то альтернативная восточная никому не нужная и тем самым не мешающая беседе — рок-музыка. Гамак. По невозможной жаре щелкают дрова, а может это уже и вечер, когда революционными полосами слоится закат. За столом внезапно появились свечи, купленные в Турции кальяны, но дурацкая музыка все ж остается. Блюда прибывают под запотевшие треугольные стопки. Произвольно включаем звук:

 

Гость:

—... Как нельзя лучше приноровляться к собственным це...

Хозяин:

— Та-ак, ну куда смотрели, Дюша, фу от блюда...

Одна из добрых фей:

— Дайте собачке полакомиться остатками пищи.

Девушка землемер, продолжая — соседке:

— Я приношу пользу людям

Ее собеседница:

— Когда же Вы, Мариан, сделаетесь полновластной властительницей земли и...

Хозяин, жеманно:

—Ай-я-яй. Я вижу что у нас сегодня какой-то кружок славянофилов, а за Дюшей некому сле...

Историк, пробуя со всех тарелок, но смотря на Дениса:

— Луи Журден писал о привычках животных блюдолизов...Как нельзя лучше приноровляться к цели.

Мать:

Отдайте ему хоть кости, вон! — на одноразовую...

 

Друг хозяина Вольмемар Труве:

— А, скажите, уважаемый Валериан: как Пушкин в ссылке обходился без одноразовой...

Два крика:

— Смотрите, Дюша опять крадет.

Модная кондитерша:

— Про посуду не знаю, но ссылка спасла Пушкина от рассеянной светской жизни...

Мать, вспоминая:

— Да, рискуя утратить большой талант...

Вольдемар:

— Браво, какая красота! Ну да. То о чем мы говорим...

Кондитерша, кокетливо:

— А Вы хотели сегодня утром утопить красоту!

Вольдемар:

— Неправда, я Вас моя дорогая хотел утопить!

Кондитерша, махнув с полбокала:

— У Вас есть на меня какие-то права.

Вольдемар:

— Я бы Вас купил!

Одна из дам, намекая на бизнес:

— Со всем производством!

Мать, с какой-то странной томной мечтой:

— Да, крепостное право...

Хозяин, вернулся:

— Ну не ради же утех! — (Дюша отвязался)

Все смеются над Вольдемаром:

— Сластолюбец!

Артист:

Да. А вот, мне давеча в театре предложили роль старца!

Кто постарше из дам:

— Тогда я тургеневская девушка.

Кто-то:

—Рагу готово! Дюш-Дюш, !

Все смеются.

Валерьян Рубцов:

— Тургенев хоть и выдавал себя за эмансипатора, но держал в Париже в чулане крепостную любовницу, в чем его изобличила Бичер-Стоу.

Вольдемар восторженно:

—Хижина дяди Тома.

Мать:

— Торт так назвать.

Кто-то из подруг кондитерши:

—А, будут ли его есть?

Денис, романтично:

— Ну как же, представляете себе... Весь из шокола...

Историк продолжая:

... и вот однажды на одном приеме, она входит...

Новый гость:

— Кто?

Историк и мама хозяина вместе:

— Хижина Дяди Тома

— Г-жа Бичер-Стоу и дает Тургеневу при всех пощечину.

Кондитерша с укоризною посматривая на актера:

— За крепостную девушку?

Кто-то из ранее молчавших:

— Она простите, что черная была?

— Негритянка!

Дама, появившаяся с новым, но слегка подгорелым блюдом:

— Кто черная?

Все артистично хохочут, вдруг стопор машины на улице, визг собаки, которую явно задавили. Конец первой части.

 

Во второй части, ищут место, чтобы похоронить собачонку, раскапывают в углу сада яму и находят сундук. В нем кой-какие старинные вещи и собственноручные записки человека, который жил на этой даче 100 лет назад!

 

Далее сценарий обрывался.

 

Лида Свиридова

 

Стихотворения

Морозное чучело

 

О, как холоден этот апрель!
И замерзла мечта о весне…
Не звенит возле дома капель.
Я не сплю, и все кажется мне

Что весна уж теперь не придет,
Не разгонит и стужу опять,
Не растопит слежавшийся лед.
Почему? Нам пора бы понять!

Ведь забыли мы чучело сжечь
Застарелой суровой зимы,
И в душе не растоплена печь
Плесень в ней завелась и грибы.

И забыли мы в сердце впустить
Вечно юное  теплое солнце.
И весне уже больше не быть,
К глупым людям она не вернется…



Утром встану с постели измятой.
Эк меня в ней бессонница мучила!
Вопреки маловерам проклятым,
Я пойду жечь морозное чучело!

В свою душу впускать свет солнечный
Звать весну: «Ты нужна нам, Матушка!»
Вдруг подснежник, хрупкий, беспомощный,
Мне из леса кивнет белой шапкою….

 

 

 

Волчарная, часть2

 

По дремучим лесам и болотам,
Я так долго искала твой след.
Так хотелось мне выкрикнуть: «Вот он!»
Но лишь ели скрипели в ответ…

Я искала безлунною ночью,
И никак не могла я уснуть…
Чтоб взглянуть в твои наглые очи
И узнать как ты смог обмануть!

И нашла… под кривою корягою,
Где несет свои воды река,
Семь волчат, что дрожали и плакали
И просили они молока.

Они звали беспутного папку,
Чтоб согрел, приласкал, накормил,
А на мордочках, спинках и лапках
Белый иней морозный застыл.

Ты пришел… я оскалилась тихо
Ведь под боком уютно сопят
Те кого сберегла я от лиха
Семь пушистых и сытых волчат

 

 

 

Черный конь Оредеж

 

Глубока и темна река
И круты ее берега,
А зимой так непрочен лед.
Ты гляди, а то унесет
В темный омут волшебный конь
С гривой рыжею как огонь,
С гривой красною как песок,
Что покорно лежит у ног,
Тихо шепчет ветрам в ответ,
А потом - проглотит твой след!

Не оставит пустых надежд
Черный конь – бурный Оредеж.
Выпьет кровь он твою с росой,
И горючей прольет слезой,
Спрячет душу твою на дне,
Жизнь твою растворит в волне.

Ты забудешь пепел тревог,
Пыль зовущих чужих дорог,
Будешь плыть к другим берегам,
Незнакомым иным краям.
И лишь звездный холодный свет,
Будет вечно светить тебе вслед.
Но все звезды не смогут вновь
Возродить в этой тьме любовь…

*Оредеж - река в Вырице. О происхождении этого названия существует несколько версий, одна из которых гласит что "оредеж" означает "грива коня". Не помню откуда я это взяла, но судя по всему

похоже на правду...

 

 

 

Мне бы в небо с разбегу нырнуть...

 

Мне бы в небо с разбегу нырнуть,
Плавать в нем сумасшедшею птицей!
Чтоб забыть, как не прост земной путь,
В нем исчезнуть, уйти, раствориться…

Каплей вылиться в чьи то ладошки,
И на землю спуститься рекой,
Полежать блеском луж на дорожках,
И впитаться, сроднившись с землей.

Побродить пряным хмелем весенним,
Семенам и букашкам дать жизнь,
И сквозь корни проникнуть в растенья,
И подняться в зеленую высь.

И под ласковым солнечным светом
Распуститься прекрасным цветком,
Чтобы целое долгое лето
Простоять под любимым окном.

Чтоб завидя меня, улыбалась,
Позабыв об усталости дня.
И так нежно и гибко склонялась,
Иногда поливая меня…

 

 

Лидия Андреева

Вы можете оценить и прокомментировать материал:

  • Вконтакте B App Icon
  • YouTube Классик

Подписка на новости

This site was designed with the
.com
website builder. Create your website today.
Start Now
К альбомам моего деда j.jpg